Моё настроение менялась в её присутствии с потрясающей скоростью, я даже и не пытался понимать, почему это происходит. Кем-то сказано — человека мы уважаем за его достоинства, а вот любим за его недостатки. Странная мысль, но как не странно в ней не мало правды. Но видно Светочка была исключением из этого правила, она — совершенство. Я ей так и говорил, в моменты, когда начинала она высказывать ко мне претензии, что меня, за мои добродетели наградили совершенством — ею, а её, за её грехи, наказали мною.
Светочка работала в какой-то страшно секретной лаборатории, где, как по случаю выдала мне страшную государственную тайну Светочка, страшно умные астрофизики и не менее страшно умные просто физики в компании с умными математиками рассчитывали какие-то секретные траектории для чего-то уж совсем страшного. Компашка у них там была чрезвычайно интересная, я, конечно же, уже давно был со всеми знаком и всегда с большим удовольствием принимал участие в симпозиумах, периодически проводимых ими у кого-нибудь на квартире. Посмеиваясь, ребята пытались вкладывать в это понятие его первоначальное значение — разгула и порока. А в реальности симпозиумы эти напоминали мозговой штурм самых неожиданных проблем. Вообще для этих ребят весь мир представлялся, чем-то подобным сборнику задач, которые необходимо решить различными способами, да ещё найти самый оригинальный.
Вот и сейчас у Олега намечалось проведение очередного симпозиума, причём в качестве главного блюда предполагался какой-то гениальный провинциал. Не спеша, вела Светочка меня по пустынной укрывающейся сумраком наступающего вечера аллее парка, по дороге пересказывая мне все эти новости из компании, развлекая и по возможности отвлекая меня.
Дверь нам открыла ярко рыжая девица в золотистом комбинезоне, поцеловавшись со Светочкой, она с любопытством взглянула на меня, подавая узенькую ладошку с любовно заполированными ногтями.
— Это Женя. — представила меня Света девице.
— А это Людочка, прошу любить и жаловать. — повернувшись ко мне продолжила она представление. Людочка в долгу не осталась и продолжила шутливо: — Но любить с оглядкой, потому что кое-кому это может не понравиться.
Мы заходили в большую гостиную, где уже за столом у окна заседала почти вся компания. Стол был, как всегда в таких случаях, добротно укомплектован, как это называл Олег. Вазы с фруктами, открытые коробки с дорогими конфетами, несколько бутылок с вином и, конечно же, бокалы. И наливали и пили вино все по собственному желанию, свобода была безоговорочная.
Наш приход внимания не привлёк, Олег, приветствуя меня, поднял сжатый кулак и тут же показал указательным пальцем на место на диване. Главное блюдо симпозиума ещё не было подано, прихода гениального провинциала ещё только ждали, поэтому ребята проводили своего рода разминку за лёгким трёпом.
— Что бы не говорили, и как бы не прославляли искусство — с насмешкой говорил Арнольд: — Но оно в значительной мере очерствляет души людей.
— Арноша, и каким же образом это происходит? — с интересом спросил Олег, вполне возможно и талантливо наигранным, это он умел делать хорошо: — Ты уж нам душу не томи. Колись. Колись поскорее…
— А ты сам попробуй догадаться. — Арнольд, вольготно устроился в кресле, и теперь, откинувшись, ткнул указательным пальцем в Олега: — Логику, логику угадай. Проследи ход мысли…
Заявление это было принято сидящими с одобрением.
— Вот это действительно интересно. — согласился Олег: — Попробуем проследить логику.
Он шутливо приложил палец к виску:
— И так, так как искусство представляет реальность и при этом очень старается. — с насмешкой продолжал Олег: — То часто это ему удаётся даже лучше, чем в реальности. Оно приукрашает жизнь или наоборот очерняет её. Но многие привыкают к такой трактовке реальности, что перестают воспринимать реальность, не верят ей.
— Талантливые актёры настолько замечательно изображают страдание, боль, муку и скорбь. — подхватил Арнольд: — Что простой обыватель привыкает к их представлению, к их трактовке этих эмоций, и, сталкиваясь с реальным проявлением скорби и боли, просто не верит. Не верит в истинность чувств, в бесталанную демонстрацию дилетантов, и соответственно не способен сопереживать чужому горю — черствеет… — протянул он, подводя итог.
— Ребята, да ведь это же богема. — отозвался кто-то из сидящих у стола: — Она испокон веков была насквозь лжива.
— И порочна. Не случайно, по-моему, в средневековой Франции лицедеев запрещалось хоронить на освящённой земле кладбища. Они считались грешниками наряду с самоубийцами.