Было ли это бредом, или видел я всё это в реальности..? Огромные неуклюжие танки, медленно подминали под себя груды оплавленного камня, проламывая в тупом упрямстве стены, и я, уже давно потерявший автомат и волю, и даже мысль о сопротивлении… И был только способен ползком выворачиваться из-под чудовищных танковых траков заполированных до блеска.
Странные видения остались у меня в памяти о том времени — видел я, как с воспринимаемым всем телом грохотом, образуется в земле, закручиваясь медленно, как в густом киселе, воронка в земле, и, разрастаясь во всё ускоряющемся вращении, начинает засасывать, вовлекая в своё вращение, окружающие руины, формируя в пузырящемся мутными огромными полусферами, центре своём нечто, невероятно огромное, нелепо-бессмысленное, что слепо тыкалось своей тупой мордой, величиной с добрую пятиэтажку, на тонкой и длинной шее, вяло вырываясь из густой липкой массы на дне…
Не способен я описать всего ужаса от увиденного… И смогу ли я когда-нибудь поверить, что видел я это всё?
А потом тьма поглотила меня…
Тишина… Блаженная тишина и мрак… Ни мысли, ни ощущений… Не знаю, лежу ли, сижу ли…? Жив ли..?
Но вот что-то нарушило благостную тишину, изменило её, прорвало… И весь напрягся я, вслушиваясь в нечто непривычно мирное, естественное… Птицы! Это поют птицы… Спокойствие охватывает меня, я вновь чувствую себя, своё тело… Я лежу на чём-то мягком, приятно холодящем даже сквозь одежду разгорячённое израненное тело, а вокруг поют птицы и стоит неясный пока, но успокаивающий гул…
С трудом открываю я глаза — бездонное небо надо мною, с мутными колышущимися плавно кляксами на нём. Всматриваюсь до рези в глазах, медленно, очень медленно превращаются кляксы в ветви берёзы. Я в лесу… В обыкновенном весеннем лесу. Но почему в весеннем? — скользит не задевая сознания мысль, с трудом, не сдерживая стона, приподнимаюсь я на локтях.
— Лежи, лежи пока… — Амвросиевна, глядя на меня, полными печали глазами, помогает мне лучше опереться спиной о ствол берёзы.
— Выпей. — подносит она к моим губам чашку с чем-то необычайно ароматным, и я, закрыв глаза, делаю несколько болезненных глотков. Горячая волна растекается по телу, успокаивая боль.
— Амвросиевна, что, совсем плохо? — с трудом ворочая одеревеневшим языком, поворачиваюсь я к ней. Отводит она печальный свой взгляд:
— Не по силам тебе оказалось… Убил ты всё…
— Себя, да? Всех их? — с ужасом вспоминая прошедшее, шёпотом спрашиваю я.
— К тому идёт… — задумчиво глядя мне в глаза, тихо ответила. С трудом поднялась она, опираясь о свою клюку:
— Вот и всё. — глянула сурово: — Семя посеяно, взрастёт ли? А они не погибли, они все в тебе. Ты это они. Прощай, Женя, прости, что всё так получилось. Думала, будет для тебя лучше…
И не успел я протянуть руку в попытке удержать её, как толкнула она решительно клюкой в землю и исчезла, растворившись в воздухе.
Тяжело опираясь о ствол березы, поднялся я и встал, обхватив берёзу, не в силах ступить. Значить все они — это я? А весенний лес шелестел вокруг свежайшей ещё светло-зелёной листвой.
Когда же пришла весна. — думал я, глядя вокруг: — Сколько же времени прошло? Не ужели всё закончилось? И я вернулся домой?
Я даже закрыл глаза от ощущения умиротворения, чувства возврата домой из долгого и страшного путешествия, возврата в привычный и близкий с детства мир.
И вся противоестественность прошедшего с необычайной чёткостью предстало передо мною, покачнулся я, как от удара, и, скрипнув зубами, невольно замычал, упершись головой в шершавую кору дерева. Как смогу я жить дальше, с этим грузом?
Подняв глаза, увидал я Анатолия Ивановича, шёл он среди деревьев, покачиваясь, прихрамывая, опираясь тяжело на сучковатую палку, оборванный, заросший лохматой щетиной, с покрытыми бурыми пятнами ожогов скулами, истощённый до неузнаваемости. С тоской следил я за его приближением. Это был он и не он, злой отчаянно-обречённый взгляд из-подлобья, всё это было совершенно не свойственно прежнему Анатолию Ивановичу, и всё же я совершенно не сомневался в том, кого я вижу.
Морщась болезненно, он медленно сполз на мох и уселся у соседнего дерева, опершись спиной о его ствол, подставил лицо солнечным лучам.
— Ты заметил — там нет солнца. — устало сказал он, чуть погодя. Я только пожал плечами.
Странным было это наше возвращение, через полгода после исчезновения. Смотрели на нас, как на оживших покойников. Говоря откровенно, я сам себя чувствовал вернувшимся в самом буквальном смысле с того света. И то, что были мы истощены до крайней степени, изранены, не было главным… Сломалось что-то внутри, в душе, как говорили в старину, и невероятно тоскливо было смотреть на толкотню вокруг нас, бесчисленные и совершенно бессмысленные вопросы — Во что одеты черти? Какой системы у них оружие..? Да имело ли это какое-то значение?