— Потерпи, метров пятьсот осталось.
Через километр:
— Еще метров двести…
Столько и было на самом деле, если считать по прямой. Но проклятое Кривое отклонялось и отклонялось в сторону, примыкая к главному ущелью под пологим углом.
Что-то произошло вокруг — или внутри меня? О, это был чудесный транс! Я был как бы не я, порхал, парил сам над собой, может быть от обезвоженности организма, когда теряешь вес и легче несешь себя. Душа оторвалась и воспарила, из дальних сфер наблюдая, как тело без чувств и без устали ломится вперед, по пояс в сухом белом месиве. Поменялись местами пространство и время, свитые в незримую, но реальную спираль…
Вероятно, и Костя испытывал нечто подобное, вертел головой, неизвестно куда стремясь заглянуть. Голос его срывался.
— Я много летал… это чувство удивительно, но горы…
Он оглянулся назад — и вздрогнул, не договорив.
— Смотрите!
Над сумеречными снегами пылал Кошту. Его верхушку еще освещало солнце, она искрилась, плавилась и постепенно тускнела, как остывающий слиток.
Мы нашли здесь свое золото!
Из Кривого мы выплыли как привидения. После минутного отдыха перестали болтаться в невесомости, ощутили землю под ногами. Захолодили обмерзшие штанины. Сверлит уши пронзительная тишина.
Завтра кто-нибудь увидит по следам, откуда мы вывалились на дорогу, торпедами пропоров последний сугроб, и справедливо назовет нас придурками.
И все-таки и даже тем более — память о Тянь-Шане у гостя останется. А значит, бал удался!
Внезапный короткий ливень хлестнул по дороге. От асфальта, будто его окатили кипятком, поднимается пар. И прохладой не повеяло, напротив, усилилась духота. Поддает погода жару. Ночь после тягучего дневного пекла ненадолго приносит облегчение. Перед грозой пахнет так, словно где-то рядом вынимают хлеб из русской печи.
Лучше бы дождь прошел среди недели, а не в субботу. Как раз успели бы нарасти грибы…
Автобусу до Милозана около часа ходу. Пассажиров, как всегда в эту раннеосеннюю пору, в него набилось дополна, двери перестали открываться. Но вскоре в салоне утряслось, даже нашлось где встать на обе ноги, а не находиться в полуподвешенном состоянии.
Песчаный проселок пролег меж бугров с успевшей зажелтеть травой, после городской глади прилично потряхивало. Автобус, будто комета, волочил за собой огромный пылевой хвост. Стоящее на краю соснового бора село встретило особенно явственным и желанным покоем.
Редкостное это место, Милозан. Улочки желобами косо и круто сходят вниз, туда, где речка безустально катит мутные струи. Вода, видать по всему, многократно меняла русло, и вдоль старых ее путей успели подняться сосны, закурчавился кустарник, оплетенный тонкими лианами ломоноса. Распадки сплошь заросли мелковатой, отменно душистой малиной. Комаров не бывает, потому что нет стоячей воды, она здесь гремучая, как железнодорожный экспресс. Своеобразный благословенный оазис на стыке голых равнин и предгорий!
Одна беда — нужно опасаться травы-жгучки. В отличие от крапивы она жалит исподтишка. Прикосновения к ней не замечаешь, а к следующему дню на теле появляются ожоговые волдыри, после которых долго не сходят темные пятна.
Конечно, выехать следовало пораньше, как подобает уважающему себя грибнику. Чтоб не досадовать, спотыкаясь о пеньки обезглавленных за полчаса до твоего прихода подберезовиков и прочей лесной прелести. Есть такая песня: в жизни много красот для тех, кто рано встает… А я отправился в восемь сорок, выспавшись. Страсть невелика? Или это просто неспешность обычного «безлошадного» городского жителя, не имеющего даже мотороллера, чтобы укатить на менее хоженные, нетроганые места? Есть свой глубинный смысл в том, чтобы добраться до цели не торопясь, налегке, пешочком. На душе как-то легче и чище.
Белые степные грибы ныне опять ускользнули от меня, как мираж, уже который год подряд. Они эндемики, местная диковинка. Появляются на очень короткий срок в мае, в несчетном, по словам очевидцев, количестве, и бесследно исчезают. Одну вылазку я делал, но — преждевременно, впустую, а потом дела не отпускали. Синюшки в пригородных садах ухватить успел, но их никогда не бывает помногу и вкус у них так себе. К сморчкам я тем более отношусь без восторга. Недаром назвать кого-нибудь сморчком означает обругать весьма оскорбительно. Дитя сырости, мрака, с рождения сморщенное, ломкое, ни стройности в нем, ни блеска, ни кулинарных достоинств.
Оставалось надеяться на Милозан. Уж если он подведет, совсем пиши пропало. Но лето выдалось отличное, в меру одарив и дождями, и теплом, оправдывало самые смелые надежды.
Верные люди дали мне совет: пройти километров семь по верхней, уводящий к Сухому хребту дороге. Я не то чтобы не прислушался к этому наказу, просто, едва войдя в лес, замедлил шаг, потом вовсе забыл о заданном направлении и расстоянии. Масленок остановил, сманил, закружил голову.