— Здрасьте. Где гадюки? Дайте мне, а то помру.
И позвал к выходу, в упор не видя Беломестнова, как бы даже претендуя перехватить бразды правления в свои руки…
Никаких змей в пещере не было и в помине. Развеялась любопытная легенда с ее безосновательными страхами.
Жалеть ли об этом? Очарования и разнообразия в окрестных местах не убавилось. Здесь только гидрография бедновата. Редкие речушки теряются в песках. Сливаясь, они утрачивают прежние названия и образуют новое. Еще никем не исследовано Тюкавкино, одна из первых казачьих застав на окраине державы. Сотник Тюкавкин в прошлом веке построил у гор крепость с двумя башнями и земляными рвами в семь аршин глубиной, завел первые сады и огороды на привычный ему воронежский манер.
А там — похожие на сказочных животных, скачущие вольным каменным табуном скалы Маргуцека. Две из них словно уперлись лбами, кинувшись навстречу друг дружке, — Маргуцек на здешнем наречии означает «бодаются»… Шерловая гора, на которой встарь добывали полудрагоценный камень, — недаром созвучно ее имя со словом «перл». Отмытые дождем кристаллы придавали сопке вид в прямом смысле слова блистательный. Может, и сейчас таится где-нибудь чудесная жила, терпеливо ждет открывателя… Разуй глаза, Петрович!
Работает Беломестнов инженером в районной «Сельхозтехнике». Его ценят за исполнительность и аккуратность. Похоже, в нем умер великий путешественник, но членом Географического общества он все-таки стал, регулярно заявлял о себе сообщениями про диковины родной стороны, не удостоенной внимания признанных ученых.
Как самую счастливую пору вспоминает он отпуск, проведенный на островке посреди дальнего озера в тайге. Помимо него, здесь обитали молодая лиса, полтора десятка ондатр. Поохотился на славу. Все выстрелы достигли цели, потому что это фоторужье. Вот лиса высунула нос из-за куста и смотрит пристально. Она же, хвост трубой, мчится по берегу. Ондатра с камышинкой в зубах плывет, энергично рассекая воду.
Вот лупоглазый филин, в профиль и анфас. Жутковатое пернатое. Чтобы поймать его на мушку, понадобилось просидеть всю ночь в промозглой дыре, не смея шевельнуться или чихнуть. Птенец крачки в гнезде, большеротый, озирающийся с явным любопытством. Барсучок в березовом бельнике. Бабочка со сложенными пестрыми крыльями, лесная беззаботная франтиха…
Умеет он передать предзимнее чувство, рассеянное в октябрьском воздухе, особую отчетливость зрения, охватывающего в эту пору необыкновенно широкое пространство. Снят осинник, да так, что слышишь всхлип дождя в поредевших кронах, шуршание палого листа, сплошь покрывшего землю, бранчливое стрекотание сороки. Хочется подставить руку под снежинки, кружащиеся с важной медлительностью. Зовет за собой неизвестно чей след в сугробах и прыткий мартовский ручеек, вьющийся меж камней.
И вдруг — кадр с экскаватором, который выглядит миниатюрным на дне рукотворного ущелья-карьера, вдруг — вереница вагонов на сходящемся у горизонта клине рельсов… Диссонанс? Или утверждение красоты сотворенного человеком наравне с красотой существующего извечно?
Неподалеку от карьера до сих пор проглядывают былые примитивные шахты, ныне заброшенные, провалившиеся, залитые водой. Их историю Беломестнов, равно приверженный к преданиям и новизне, восстанавливал по крупицам. Начиная с того памятного лета, когда у местного охотника жарче дров разгорелись черные камни у сурчиной норы.
Открытые разработки похожи на лунный кратер. По уступам чаши с неровными, огрызенными краями проложены рельсовые пути. Длиннорукие экскаваторы, брякая затворами ковшей, врубаются в голубоватую породу и обнажают пласты, вычерпывая из них миллион за миллионом тонн. Чтобы оценить это, нужна точка отсчета, без взгляда назад не обойтись. Нужен фон для полного портрета. К тому же беспамятье никого не красит.
Здешний уголь рассыпается на лепестки, на стружки вроде древесных, и лишь там, где его примяли стальные гусеницы, блестит вороновым крылом. Стены в забоях потрескивают, шепчут падающие крупинки — о ком, о чем? О морях, что плескались тут в непостижимой давности, о переменившейся судьбе вчерашнего захолустья?..
И золотишко моют в горах. Не так давно старуха Овтеева Асклиада Евлампиевна, бывшая владелица приисков, указала перед смертью на два месторождения, известные только ей. Все ждала «настоящей» власти — но жизни ее на это не хватило.
Петрович грел пузо на солнце, гонял Жульку, ходил купаться в ручье. А потом безапелляционно запросился вон от пещеры: дураков нет живыми под землю торопиться, разгребать завалы в преисподней…
Втайне Беломестнов надеялся не только здесь покопаться вместе с ним, но и навестить знаменитые Кличкинские ямы. Их зола, кости животных и выдолбленные в стенах ниши наводят на предположение, что люди находили в них приют много веков назад. И ошибся в парне. Ничего ему не хочется, на все ему плевать. В серьезном деле на него рассчитывать не приходится. Удовольствуется такой пустой, никчемной жизнью… Ремня б ему, паршивцу, вот где неисчерпаемый резерв педагогики!