-- Да... -- вздыхает Шибалин протяжно. -- Да-а... -- вздыхает он во второй раз, еще протяжнее. -- Материальный вопрос -- большой вопрос. А я сперва было не понял вас...
Безобразная с недовольной гримасой:
-- Не поверю, чтобы мужчина не понял. Я никогда первая о финансах мужчинам не говорю. Мужчина, если он порядочный, должен сам догадаться. На самом-то деле, как вы думаете, с какой стати женщина будет поганить себя с мужчиной задаром? Тем более теперь,, когда на все продукты такая дороговизна: мясо первый сорт сорок четыре копейки, масло, сливочное, экспортное, девяносто шесть...
Шибалин смущается:
-- Гм... Так что, гражданка, я, возможно, помешал вам столкнуться с кем-нибудь... другим, более... подходящим? Быть может, мне сейчас лучше уйти?
Безобразная делает злые глаза:
-- Уйти?!. Когда столько время уже сидели, тогда уйти?!.
И канареечно-желтое крыло, встав на ее шляпе вертикально, вдруг начинает напряженно трястись, точно угрожая Шибалину жестокой расправой.
Шибалин теряется:
-- Могу и не уходить...
-- Этого мало, что вы можете не уходить!
-- Это вы что?.. Опять насчет того?.. Насчет "финансов"?..
-- А конечно! Что же вы думаете, я на готовенькие денежки живу? И раз мужчина столько время уже сидел, столько разговаривал с женщиной, тем более, если это порядочный мужчина!
-- Понимаю...
-- Я думаю, должны понимать!
-- Я не отказываюсь компенсировать... за отнятое у вас время... -- берется за карман Шибалин.
Лицо безобразной смягчается. Крыло на шляпе успокаивается, падает.
-- Только смотрите, гражданин, не подумайте, что я какая-нибудь такая... пропащая. Нет!
Шибалин недоуменно улыбается:
-- Тогда, признаться, я окончательно не понимаю, с кем же я имею дело?..
Безобразная гордо:
-- Вы имеете дело с очень порядочной женщиной! Дома у меня есть муж -- вот обручальное кольцо -- но одного его жалованья нам не хватает, а других источников нет, вот и приходится мне иногда выходить. То ему на ботинки надо, то мне на ботинки; то ему на теплое к зиме, то мне на теплое... А там, смотришь, членские в профсоюз вносить или опять время подошло за квартиру платить, как вот сейчас...
Шибалин роется в кошельке.
Она умолкает, следит за его рукой.
Он, не зная, сколько дать, смущенно бормочет:
-- Насчет этого... насчет финансов...
Подает ей в зажатой ладони:
-- Вот вам. Сколько есть.
Она берет, смотрит сколько, прячет.
-- Спасибо, что хоть сколько-нибудь помогли. Мне многие мужчины вот так же сочувствуют. Другой зайдет со мной в отдельный кабинет при кафе, поглядит на меня, задумается, да как побежит вон из комнаты! Правда, сперва уплатит мне, сколько следует... В общем, скажу прямо: до сих пор на мужчин мне везло. Почти что ни один не обманул. Кто за сколько договорится, тот столько и дает. Редко-редко который, не заплатив, хитростью убежит: или через черный ход, или через окошко в коридоре.
-- И такие бывают?
-- А еще бы!.. Но таких небольшой процент... Правда, я очень разборчивая в мужчинах, капризная, с каждым не пойду, а только глядя по человеку... Знаете что, гражданин? Запишите-ка, на всякий случай, мой адресок. Может, когда-нибудь пригодится: надумаете зайти. Такого человека, как вы, я и дома во всякое время могу принять.
-- А муж?
-- А что муж? Муж какие-нибудь полчаса может и в коридоре под дверями постоять. Или возьмет шляпу да выйдет пройтись по улице.
-- Значит, он знает?
-- Понятно, знает. Он же видит, откуда у нас в доме берется все: и сыр, и масло, и ветчина, и печенье, и кофий...
-- И не протестует?
-- Чего же ему особенно протестовать? Если бы я бесплатно, а то ведь я за деньги. И в общем ему от меня набирается немаленькая польза. Редко какая жена помогает мужу на такую цифру, как я. Муж меньше меня зарабатывает. Адресок записали?
-- Нет...
-- Почему?
-- Так... Лучше когда-нибудь тут встретимся...
-- Нет, нет, вы запишите, потому что я не во всякую погоду выхожу. И мало ли что может случиться!
Она диктует, он пишет.
-- Записали? Ну, вот и хорошо. Вдруг пригодится! Я всем хорошим мужчинам велю записывать мой адрес, потому что многие сперва отказываются, говорят, что не хотят, а потом, смотришь, приходят. Такие даже еще скорей других приходят. А кто ко мне раз придет, тот постоянно будет ходить. Ну, прощайте!
Она встает и уходит, шурша своими многослойными нарядами и оставляя после себя в воздухе след странных, сладких, тошнотворных духов.
Шибалин сидит. Думает. Долгое время не хочет браться ни за карандаш, ни за бумагу...
XVIII
В боковой малолюдной аллее, у самой ограды, Шибалин встречает своеобразную, хотя для больших городов и довольно обычную процессию.
