– Ни ту ни другую… Никакую… Миловидная с недоверием:
– А чего же тогда вы тут… сидите?
– Дышу свежим воздухом.
Миловидная недовольно воротит лицо в сторону:
– "Воз-ду-хом"?
И с разочарованной миной на хорошеньком светлень ком личике поднимается с места:
– Ну, мне пора идти. Надо еще зайти к одной подруге. Прощайте.
Шибалин, пытливо наблюдая за ней:
– Всего вам хорошего, гражданка. Вы, пожалуйста, извините меня…
Миловидная задерживается на месте:
– За что же вас "извинить"?
– Да что так… неудобно вышло. Мне очень перед вами неловко…
– Почему же это вам передо мной "неловко"?
– Да потому, что я с вами как-то так… не того…
– Ну что ж. Ничего. Быть временной я все равно не согласилась бы.
Шибалин с усмешкой:
– Я не об этом… Миловидная с раздражением:
– А я об этом!
Глубже натягивает на глаза кожаный козыречек и рассерженно удаляется прочь. В такт быстрым гневным шажкам дергает нежными плечиками: дерг-дерг-дерг…
Шибалин провожает ее внимательными изучающими глазами.
XVII
Удобно развалясь на скамейке и смело глядя всем проходящим мужчинам в глаза, сидит в одной из аллей бульвара пожилая, упитанная женщина с очень грубыми чертами лица. Ее толстый мужичий нос и аляповато нарумяненные мясистые щеки вызывают усмешки и остроты прохожих. Ее наряд как нельзя более подходит к ее безобразной наружности. На ней старомодное, пышное, кричаще-пестрое, шелковое платье, все в ярусах, сборках, вышивках, лентах, кружевах, переливающихся все ми цветами радуги, и такая же допотопная синяя шляпа с громадным канареечно-желтым крылом от неизвестной птицы. Когда эта дама делает какое-нибудь движение, все ее шелковое одеяние всеми своими радужными ярусами и синяя шляпа с желтым крылом издают сложное сухое шуршание, вызываю щее в памяти тонкий звон на пустынном ветру металлических цветов на могиле.
Поймав на себе удивленно-заинтересованный взгляд про ходящего мимо Шибалина, женщина с безобразной наружностью быстро подбирает в руки полы своих звенящих платьев и вместе с ними делает галантное движение вбок, вдоль скамьи, как бы освобождая для него рядом с собой местечко.
Шибалин принимает немое приглашение и садится.
– Сознайтесь, гражданка, вам, женщинам, делается очень страшно, когда вдруг на одну с вами скамейку садится "не-зна-ко-мый" вам мужчина?
Безобразная важно надувает толстые губы:
– Смотря какой мужчина. Мужчины бывают разные: одни интересные, другие нет… Хотя, конечно, в настоящее время разбирать не приходится.
– Значит, ничего, что я к вам подсел и заговариваю с вами?
– Конечно, ничего.
– Но вы, быть может, поджидали на это место кого-нибудь другого, своего знакомого?
– Нет, нет. Теперь не до жданья. Теперь лишь бы прокормиться. Вот вчера взяла у квартирной соседки пять рублей на расход, обещала сегодня вечером отдать, а где их взять? Пять рублей деньги небольшие, но и тех нет…
Все еще важничающими глазами оглядывает его ботинки, костюм, шляпу… Потом глядит ему в лицо, соображает, пожевывает губами, спрашивает:
– А вы что… где-нибудь служите?
– Нет.
– Чем-нибудь торгуете?
– Тоже нет.
– Как же так? Не служите, не торгуете…
– Так.
– Чем-нибудь же занимаетесь?
– Занимаюсь.
– Можно поинтересоваться, чем именно? Шибалин уклончиво:
– У меня, так называемая, свободная профессия.
Женщина обиженно надувается всеми своими ярусами, сборками, лентами, кружевами.
– Какая же это у вас "сво-бод-ная про-фес-сия"? – спрашивает она с возмущением.
– Литературная.
– Что-о?
– В редакции работаю. Проверяюще смотрит на него:
– В газете?
– Предположим, в газете…
– Так бы и сказали, – облегченно вздыхает она, еще раз испытующе оглядывает его, потом прибавляет: – Знаю. Это если где что случится: кража или пожар. За убийство в газетах дороже всего платят. Я сама почти что каждое воскресенье "Рабочую Москву" беру. Три копейки не деньги, а по праздникам вместе с приложениями одной бумаги около фунта дают… Наверное, прилично получаете?
– Да… Ничего… А вы, гражданка, тоже где-нибудь работаете?
Безобразная, насмешливо наморщив свой толстый мужской нос:
– Работать-то работаю. Да какая наша работа? Нашей работой нынче много не заработаешь.
– Почему так?
– Потому что подсаживаются больше для разговору. Тот посидит, поговорит и уйдет; другой посидит, поговорит и уйдет…
– Ах, вы вот об чем!
– Да, об этом. Я хочу, чтобы и мне тоже интерес был! Завтра, например, за квартиру платить, а где их взять! На улице не валяются…
– Да… – вздыхает Шибалин протяжно. – Да-а… – вздыхает он во второй раз, еще протяжнее. – Материальный вопрос – большой вопрос. А я сперва было не понял вас…
Безобразная с недовольной гримасой:
– Не поверю, чтобы мужчина не понял. Я никогда первая о финансах мужчинам не говорю. Мужчина, если он порядочный, должен сам догадаться. На самом-то деле, как вы думаете, с какой стати женщина будет поганить себя с мужчиной задаром? Тем более теперь,, когда на все продукты такая дороговизна: мясо первый сорт сорок четыре копейки, масло, сливочное, экспортное, девяносто шесть…
Шибалин смущается:
