— Но нервное напряжение полностью так и не ушло. Не могла свыкнуться с гравитацией дольше обычного. Головокружение, дезориентация… В общем, весь обычный комплект. Спалось плохо, даже с отключённой нейросетью. А отключала я её по меньшей мере на половину ночей, можешь проверить. Что до секса, то я, признаться, о нём и не думала. Возможно, «Omniverse» действительно перегрел мой мозг намного сильнее, чем предполагалось. Может быть, нужно было оставить больше времени на релаксацию перед отлётом. Но что толку сейчас причитать «надо было…»? Послезавтра мы всё равно улетаем.
Слегка успокоенная тем, что подруга наконец откровенно поделилась с ней своими ощущениями, Джилл посмотрела на неё одновременно сочувственно и с укором. Так может смотреть лишь врач, желающий пациенту выздоровления, но раздраженный из-за невыполнения его рекомендаций. Уперев согнутые в локтях руки в бока, словно строгая супруга, чей непутевый муж припёрся домой на рогах, она изрекла:
— Я уже не раз говорила всё, что я думаю по поводу этого твоего «омниверса», подружаня. А также о нашем начальстве, для которого ты, похоже, имеешь ценность только в качестве составной части корабля! Я заметила, кстати, как наш великий и могучий предводитель вчера фальшиво тебе улыбался своей дежурной улыбочкой, а ты еле выдавливала такую же в ответ. И да, помню я эту твою виноватую историю о том, как он, эдакий безнадёжный романтик, тебя так сильно любил и желал, а ты, бессердечная, его отвергла! Но я тебе вот что скажу! Искренне любящий человек, даже безответно любящий, никогда не будет смотреть, сложа руки, как объект его любви занимается саморазрушением!..
— Не будем о нём, — взмолилась Саша, на лбу которой при словах «о нём» пролегла морщина, создав выражение совсем непохожее на то, какое бывает у женщины, тоскующей по возлюбленному.
Скорее такое выражение бывает у тех, кого предали.
«Наверное, я никогда не узнаю всех подробностей того, что произошло между ней и Гизу на самом деле» — подумала Джилл. Когда их роман только завязывался, она пробовала напомнить Саше её же собственные слова, сказанные, когда Джилл попала на крючок к Марии — о том, что им, мелким сошкам, надо быть осторожными, попадая в игры сильных мира сего. Ведь в песочнице богов простым смертным была уготована лишь одна роль — игрушек. Но эти её причитания выглядели слишком похожими на зависть к подруге, закрутившей любовную историю с миллиардером, со стороны той, кто и сама всегда о таком втайне мечтала. Плохая это идея — пытаться открыть другой глаза на того, кого она любит. Любовь ведь — чувство, а не логическая конструкция. И ничьи увещевания не помогут ей родиться или умереть, если сердце подсказывает иное.
— Ты ведь знаешь, что я просто за тебя беспокоюсь? — спросила она притворно ворчливо.
— Конечно, я знаю это, Джилл, — искренне поблагодарив её за заботу взглядом и усталой улыбкой, ответила Саша, и выдала наконец что-то из репертуара настоящей Тёрнер: — Иначе зачем бы я стояла перед тобой столько времени с голыми сиськами, смиренно выслушивая твои нотации? Между прочим, кондиционер здесь работает будь здоров!
— А, так у тебя от холода мурашки пошли и соски затвердели? А я-то думала, это от того, что мы тут помянули уже двух твоих бывших. Ладно, снимай тогда трусики, дорогуша, как сказал бы любой болливудский продюсер на прослушивании, и устраивайся поудобнее.
Джилл приметила, что Саша замешкалась, прежде чем устроиться в AMEC — словно хорошо знакомое устройство, на котором она обследовалась, наверное, уже добрую сотню раз, вдруг вызвало у неё неприятные ассоциации, вроде тех, которые возникли у Сая.
— Ты чего там замялась? Не беспокойся, больнее обычного не будет, — подбодрила подругу врач.
Причин для беспокойства и впрямь не было. Ведь предполётное медицинское освидетельствование было, по большому счёту, формальностью, если не сказать архаичной традицией. Тёрнер, астронавт и член экипажа «Пегаса», прошла уже такое количество обследований за последние годы, что о состоянии её здоровья было известно больше, чем о болячках столетнего ипохондрика, который в последние полвека не вылезал из кабинетов врачей. Более того — в её теле находились нейрочипы, которые просигнализировали бы «Афине» о любых неожиданных неполадках в её организме, случись они вдруг, не дожидаясь очередного медосмотра.
«И чего только ты так разволновалась?» — подумала Джилл недоумённо, отметив, что Сашин пульс подскочил до 95-100 ударов в минуту, словно при бодрой пробежке.
