Я даже не сразу сообразил, что за сообщение для прессы нашли в моем кармане. Вспомнил только после того, как таможенники показали его мне. Незадолго до отъезда в Париж я побывал на очередной конференции Партии трудящихся, где распространялось обращение, в котором выражался протест против того, что советское посольство в Париже не открыло визы французскому троцкисту Жан-Жаку Мари и эмигранту, советскому диссиденту левых убеждений, фамилию забыл, и те не смогли приехать на конференцию. Я сунул листок с этим обращением себе в карман, и он так и лежал в моем кармане, пока его там не обнаружили таможенники. Я ругал себя за безалаберность, и даже не хотел думать, что будет, когда сотрудники таможни найдут в моей сумке газеты «Черное знамя», «Призрак коммунизма», «Рабочая борьба».
Меня завели в почти пустое просторное помещение, где сидел еще какой-то таможенный чин, и попросили раздеться. Я разделся, мои вещи прощупали, меня осмотрели.
- Одевайтесь, и покажите, что в сумке.
Я начал было с мрачными предчувствиями выкладывать содержимое сумки, как локомотив дал свисток.
- Поезд отходит. Ладно, отпускай его, - сказал таможенный чин усатому.
Я наспех засунул все обратно в сумку, накинул плащ и побежал к своему вагону. Не успел я запрыгнуть в тамбур, как поезд тронулся.
- А мы уж думали, что больше вас не увидим, - сказал моя соседка по купе, пожилая женщина, которая ехала в Берлин с внучкой, чтобы навестить дочь и зятя-офицера.
- А что они у вас нашли в кармане-то? – начала любопытствовать она.
- Да ничего, просто бумагу с пресс-конференции. Как только разобрались – сразу и отпустили.
- А… – я ее разочаровал.
На польско-немецкой границе ее самой пришлось столкнуться с проблемами. Разрешалось провозить с собой только две бутылки водки, а она везла десять! И еще обманула вежливого немецкого пограничника в очках – сказала, что везет «только одну бутылочку». Немец попросил ее показать багаж.
- Ай, ай, ай! Разве здесь «одна бутылЁчка»?! - немец покачал головой, когда женщина, красная как помидор, раскрыла чемодан. - Такая взрослая женщина, обманывать нехорошо. Будете платить штраф в дойчемарках.
- Да вы что!!! – моя соседка подпрыгнула как ужаленная. – Простите меня, ради Бога! Я для сослуживцев зятя, для офицеров везу. В часть. Он, зять, в Германии, в Потсдаме служит, майор. Вот с внучкой едем – к маме с папой. А вы угощайтесь, возьмите бутылочку, водка наша, русская. Сами, может, выпьете или подарите кому…
Немец заулыбался.
- Больше так ни-ни! – сказал он и козырнул на прощание.
После такого конфуза до Берлина дама ехала молча.
В Берлине мне нужно было провести целый день. Вначале я зарезервировал место до Парижа на Зообанхоффе, а потом пошел в центр Западного Берлина. И вот увидел бомжа, дрочащего, глядя на Патрисию Каас. Я тогда и не догадывался, что пройдет девять лет, и я буду мучить Каас вопросами о футболе. Она приехала с концертом в Петербург, и мы питерские музыкальные журналисты, решили поиздеваться над этой вечной невестой: перед пресс-конференцией договорились задавать ей вопросы не о ее творчестве, а о футболе и футболистах: «Следили ли вы за чемпионатом мира по футболу?», «Что вы испытали, когда сборная Франции завоевала чемпионский титул?», «Знакомы ли вы лично с футболистами?», «Как вы думаете, Зидан хороший любовник?», «Почему бы вам не выйти замуж за футболиста?». Продюсер Каас был шоке! Он махал руками, делая знаки ведущей, чтобы она передала микрофон в другой конец зала. Сама Патрисия тоже была в недоумении. Если бы знала, какое впечатление в юные годы она производила на бездомных шизофреников Западного Берлина!
В середине дня меня приспичило сходить по малой нужде. Делать это на улице я не хотел – неудобно. Из иностранной валюты у меня были только французские франки – 1800 франков стофанковыми купюрами. Менять их я не хотел, а туалеты платные. Я подумал, что советская мелочь - хороший сувенир для немцев, и вошел в один из туалетов. Вслед за мной вошел охранник в косухе, темноволосый, похожий на итальянца. Он что-что спросил меня по-немецки, но я и так понял, что просит заплатить за посещение.
- Их нихт хабе дойчемарк. Их хабе французишен франк, - сказал я, достал из кармана несколько монет по десять и пятнадцать копеек и протянул парню: Даст ист сувенир фюр дих.
Он состроил недовольное лицо и указал мне на дверь, но монеты взял. Я подумал: «Неужели ему жалко, если кто-то сольет бесплатно? Ведь кто он сам, если сидит на страже сортира? Явно он не из тех, кто преуспел в этой жизни».
Восточный Берлин тогда напоминал наши города в середине 90-х, на Александр платц образовался огромный рынок, везде продавали кассеты, плееры, было много молодежи бунтарского вида в косухах.
Чтобы убить время я катался на верхнем метро, благо, имея транзитный билет, мне не надо было платить за проезд. На какой-то станции со мной попытался заговорить усатый мужик средних лет, он был пьян, сидел на скамеечке, ожидая поезда. Я сказал, что плохо понимаю по-немецки, что я из России.
