- А руссиш! – пробурчал он и протянул мне бутылку шнапса. Было холодно, а я целый день шлялся под открытом небом, продрог, поэтому я с удовольствием сделал глоток, и этого хватило, чтобы я немного опьянел. Мужик протянул мне ГДРовский пфенинг и как-то сокрушенно произнес: «ДДР – капут!»
Вечером я наконец сел в поезд до Парижа, в сидячее купе. Моими соседями оказались американская девица - бесформенная, коротко стриженная, в очках, пожилая немка, французская молодая пара и рыхлая немка средних лет то ли и с дочкой, то ли с внучкой.
Со мной попыталась заговорить пожилая немка. Она была из ГДР и немного знала русский. Она рассказала, что после объединения жизнь в бывшей ГДР стала хуже, заводы не работают. Я ей, как мог, вставляя немецкие слова, рассказал ей о ситуации в Советском Союзе, о талонах, карточках. Наш разговор слушала немецкая дама, которая ехала с девочкой. Она была из Кельна. Пожилая немка вышла часа через два, на территории бывшей ГДР.
Потом со мной попыталась заговорить американка, которая до этого слушала плеер. Видимо, устала слушать. Она сказала, что она студентка, что едет во Францию учить французский, и что сама она из какой-то американской дыры, название которой я забыл.
Она была дружелюбна, и я подарил ей значок с ленинским профилем.
- О, сенкью! Ит из бьютифол!
Я был уверен, что она знает, кто на значке. Но нет. Она не знала.
- Ху из?
- Ленин, - в моей интонации было сплошное удивление вопросом.
- Ху из Ленин? – спросила американка, и тут я понял, что разговоры самодостаточности американцев не лишены основания.
- Ленин – из рашн Джордж Вашингтон. Айдестенд?
- Ес, - заулыбалась американка.
Выходя в Кельне, та женщина, что ехала из Берлина с девочкой, оставила для нас на столе бутерброды.
- Ессен бите, - сказала она мне.
Я был очень благодарен этой доброй женщине, я не ел с прошлого вечера. Ни крошки целые сутки! Только глоток шнапса. Но все испортила откормленная американка. Как только женщина с девочкой покинула купе, она развернула сверток, достала булку, разрезанную пополам и намазанную внутри паштетом, расщепила ее, понюхала, состроила гримасу отвращения и произнесла: «Фуууу».
«Ах ты толстожопая свинья!» - подумал я. Такие же бутерброды делала мне моя мама на завтрак, такими же бутербродами меня угощала мама Янека.
Я тоже понюхал бутерброды, и не почувствовал ничего, что могло бы вызвать реакцию – «Фуууу».
- Да у тебя в носу – дерьмо! – сказал я по-русски.
- Ват?
- Нафинг, нафинг, - сказал я с максимально дружелюбной улыбкой.
Пришлось терпеть голод дальше, пока американка не отрубилась в своем плеере. Видимо, этого момента ждал не только я, но и молодая французская пара. Мы подели булочки, и съели их без всякого «фуууу», французы угостили меня пепси-колой.
Среди ночи в купе вошел еще один молодой француз. Когда наши документы проверяли на бельгийской границе, он понял, что я из Советского Союза.
- А кто вы по национальности? – спросил он меня.
- Дедушка из Грузии.
- Я учил в колледже русский язык, но вам, должно быть, не приятно говорить по-русски?
- Это почему?
- Но ведь Грузия хочет независимости.
Я даже не нашел, что ответить на это. Мы немного поговорили о ситуации в Советском Союзе, и заснули, проснулся я, когда поезд уже въезжал в Париж.
На перроне Северного вокзала стоял Пьер в коричневой кожаной куртке. Я был так рад, что после всех дорожных приключений увидел знакомого человека, говорящего по-русски, что обнял Пьера.
Мы зашли в кафе у вокзала. Пахло так, как пахнет только в парижских кафе – кофе и свежими круасанами. Мы выпили по чашке кофе, съели по круасану. И Пьер на своем «Рено» отвез меня к себе, жил он в районе Бельвилль, где давали последние бои парижские коммунары.
- Сейчас я познакомлю со своей подругой Сандрой, ее родители – польские евреи, у нее очень простая фамилия - Заяц.
Сандра оказалась женщиной лет 40 с лишним, типичная ашкенази, веснушки на лице, вьющиеся волосы, полная. Она встретила меня очень любезно, попросила меня чувствовать себя как дома. Но я и так чувствовал себя так, как будто приехал к близким родственникам в Тбилиси или в Сухуми.
Первые два дня мне Пьер показывал Париж, и видел своими глазами то, о чем много раз читал, что видел в кино.
После Нового года я уехал в Руан вместе с Мокки, а вернулся в Париж, когда была в разгаре кампания против войны в Персидском заливе. Пьер и Сандра не всегда находили время на общение со мной, были заняты, понятное дело. И я ходил по музеям, изучал Париж. Пьер посмотрел, как я одет и с серьезным видом сказал:
- Сразу видно, что ты приехал из Восточной Европы, тебя будет останавливать полиция, принимая за беженца из Югославии. Носи пока мою кожаную куртку.
