В концентрационном лагере «Моосбург», куда перевели Потапова, содержалось немало его коллег – советских генералов, в числе которых был и бывший командующий артиллерией 5-й армии Владимир Николаевич Сотенский. Он был настолько слаб, что практически не ходил и не разговаривал. Но командарма узнал и даже попытался доложить свою версию попадания в плен. Михаил Иванович лишь улыбнулся в ответ, мол, отставить, береги свои силы, старина!
С каждым днем, приближающим окончание кровавой бойни, условия содержания в «Моосбурге» становились все хуже и хуже. Жизни его подневольных обитателей с недавних пор не стоили и ломанного гроша.
Поговаривали, что немцы, напуганные быстрым приближением противника, вскоре вообще планируют эвакуировать лагерь в неизвестном направлении, предварительно проведя жесткую его зачистку от больных, калек и раненых.
22 апреля 1945 года, то ли по случайному совпадению, то ли по чьему-то злому умыслу (как раз на 75-летний юбилей вождя пролетарской революции), в «Шталаг VII-a» ворвались вооруженные эсэсовцы и, построив узников на плацу, пошли осматривать бараки (ни о каких персональных апартаментах для высшего командного состава речь давно не шла).
Тяжело больной Владимир Николаевич, опершись на плечо своего командарма, последним покинул помещение. Какой-то ариец со свирепой рожей навел на них автомат, но его командир, немолодой уже штурмбаннфюрер, видимо, знавший о распоряжении Гитлера, отвел в сторону ствол «шмайссера» и принялся руками разъединять словно сросшуюся пару.
Однако Михаил Иванович и не думал отпускать своего боевого побратима. В конце концов немцам это надоело. Кто-то ударил Потапова прикладом по спине, и он рухнул на быстро пробуждающуюся после длительной зимней спячки землю…
Прозвучали выстрелы.
Сотенский в последний раз взмахнул руками и замер.
Навсегда. Очнувшийся командарм приподнял его недвижимое многострадальное тело и закрыл веки…
Германия, «Моосбург».
29 апреля 1945 года
Эвакуировать пленных эсэсовцы так и не успели.
Утром 29 апреля совсем рядом раздался треск автоматов. И не немецких, – их узники, все, как один бывшие кадровыми военными, давно научились распознавать по звуку.
В рядах фашистов возникла паника.
Кто-то убегал в глубь лагеря, иногда оборачиваясь и ведя беспорядочный огонь в сторону почему-то распахнувшихся ворот, кто-то падал на землю, а кто-то уже положил на грунт свое табельное оружие и смиренно поднял «лапки».
Потапов долго не мог понять, что происходит, и сообразил только тогда, когда над ним склонился американский офицер.
– Гитлер капут! – вместо приветствия выкрикнул янки, оскаливая ровные белые зубы в доброжелательной улыбке. – Фридом![166]
Кто-то плакал от счастья, кто-то растерянно носился взад-вперед по плацу, не зная – радоваться ему или огорчаться по причине освобождения лагеря не советскими, а американскими солдатами, кто-то, не задумываясь о последствиях, хлебал виски из фляг щедрых союзников.
Как вдруг…
– Кто будет генерал Потапов?! – на ломаном русском спросил в рупор переводчик – потомок первых переселенцев из России в Америку.
– Я…
– Вас хочет видеть командир!
…За широким столом в кабинете, ранее служившим начальнику лагеря, восседал рано начавший лысеть молодой человек в кителе с погонами майора экспедиционных войск. Небритый, неряшливый, может, такой вид объяснялся тем, что последние несколько суток офицер не спал и практически не выходил из боя.
Увидев Михаила Ивановича, он приподнялся и протянул руку, словно старому знакомому.
– Майор Коллинз! – отрекомендовался он на родном языке и уставился на своего переводчика, мол, понимает его русский или нет.
– Командарм Потапов, – развеял его сомнения только что освобожденный узник.
– Рад вас приветствовать, господин генерал! Персонально!
– Почему именно меня? В лагере есть люди выше по должности и по званию.
– А особые инструкции я почему-то получил только на вас двоих! – рассмеялся янки, а следом и его переводчик.
– Не понял…
– Скажу прямо: мы предлагаем вам сотрудничество. Перелет за океан, смена имени-фамилии и даже, если хотите, внешности. Разумеется, конфиденциальность гарантируется. Вы погибли при освобождении лагеря – и баста.
– Не выйдет. Слишком много свидетелей.
– А вы думаете, что кто-то из них вернется в Россию?
– Не думаю – знаю. Вернутся все!
– Вы даже не представляете, что вас там ждет. В лучшем случае – Сибирь, в худшем, – он приставил палец к виску и снова рассмеялся, точно юродивый, – в худшем – пиф-паф!
– Я видел смерть и давно перестал ее бояться.
– Но вы еще подумайте, ладно? Если созреете – обращайтесь напрямую ко мне.
– Не созрею – уеду на Родину, во что бы то ни стало.
– Ясно! – майор обошел вокруг стола и снова протянул ему ладонь. – Гуд бай, господин генерал, как у вас говорьят, – счастливого пути…
– Спасибо!
– А кто второй в моем коротком списке, вам не интересно?
– Ну почему же…
– Некто господин Ковин, знаете такого?
– Не имею чести.
– А наша разведка доложила, что вы практически неразлучны еще с «Проминента»…
