— А если нет? — Георгий Макремболит по прежнему избегал встречаться взглядом со старшим братом, но голос его звучал твердо.
— А если нет, брат, то власть его неправедна…. И властвует он не по-праву. Не от Бога! — Старший брат упер оба кулака в стол и, привстав, уткнулся глазами в лицо младшего. — Святой Павел писал римлянам, мол нет власти не от Бога. Наши святейшие ослы толкуют это так, что, дескать, всякая власть — от Господа. Ха, как же! Простая логика позволяет обратить сие суждение вспять. И тогда…
— Что тогда?! — Разговор принимал опасный оборот, и это злило Георгия. Но и брата было жалко.
— А тогда, — перешел на хриплый, яростный шепот Константин, — всяк, кто не от Бога — не есть власть! Понимаешь, братишка? Не есть!!! И занимает он престол не по Господней благодати, а лишь по попущению Его. Не божьим помыслом, но волею людскою! А то, что одни люди изволили, то другие ведь могут и…
— Остановись брат! Остановись… Не доводи до греха!
В триклинии повисла тишина. Константин опустился на скамью, затем вновь встал — теперь уже в полный рост — обогнул стол и подошел к брату. Тот поднялся навстречу.
— Прости меня, Георгий. — Константин обнял младшего брата, крепко прижал его к себе. — Прости! Не должен был я говорить тебе сих слов. Ты воин, и долг твой воинский — оберегать господина. Прав он, неправ… оберегать! Ото всего. Даже и от справедливого гнева его подданных.
Постояли миг-другой, уже разомкнув объятия. Лишь Константин держал брата за плечи, внимательно вглядываясь в лицо. Затем поморщился, потер кулаком грудь, поводил кругами, массируя…
— Уф, пойду я, Георгий. Что-то устал сегодня. Грудь ноет, вздохнуть не дает. Пойду. Завтра договорим.
Еще раз потер грудь, коротко обнял брата на прощание и отправился к паланкину, ожидавшему у крыльца. А Георгий, уйдя в опочивальню, еще долго ворочался на ставшем вдруг жестком ложе.
Слова брата никак не шли из головы. "Власть его неправедна!", " не от Бога!", "властвует не по-праву!", — вновь и вновь звучало в ушах, не давая уснуть. И, даже когда тяжкая дрема все же сомкнула его глаза, во сне он почему-то видел бесконечно пересыпаемое из ларей в кожаные мешки серебро, одутловатое лицо басилевса…. И все так же звучали слова Константина: "неправедна", "не от Бога!"
Далеко заполночь в двери вдруг заколотили. Затем стук прекратился, сменившись на, то ли взволнованные, то ли испуганные голоса. Наконец, дверь опочивальни распахнулась, и внутрь ввалился заспанный, но при этом с округлившимися от ужаса глазами, слуга.
— Господин… тут прибежали от вашего брата. Помер он, Господи, боже ты мой, как есть помер… — говоривший широко перекрестился, — царство ему небесное!
Остаток ночи прошел в доме брата. Все вместе отпаивали водой и красным вином без перерыва рыдавшую супругу почившего. Слушали лепетания лекаря о сгущении желчи в жилах и о разрыве каналов циркулирования жидкостей в теле покойного. Молились с отцом Амвросием, успевшем все же исповедать и причастить умиравшего. Георгию раз за разом виделось их последнее расставание: как морщится брат, трет грудь кулаком и обещает договорить завтра.
Вот и доворили…
Утро не принесло облегчения. Вполуха выслушал обычный утренний доклад помощника о ночных происшествиях в городе, о смене караулов дворцовой охраны, а последние слова брата все никак не утихали. Так и билось в ушах: "неправедна!", " не от Бога!".
Обошел посты Большого императорского дворца и Буколеона. Затем, обогнув стадион, вышел к Антиохийскому дворцу, проверил посты уже там. Все было в порядке, как и всегда. Вот только привычные действия сегодня никак не желали втягивать его в обыденную круговерть повседневных мелочей. Ум не цеплялся за них, отталкивал, оставлял снаружи. Сам же вместо этого вел и вел безмолвный диалог с Константином, который все стоял перед глазами, совсем как в те, последние минуты, и что-то говорил, что-то спрашивал и ожидал от него ответа…
Ноги сами привели ко входу в притулившуюся неподалеку церковь Святой Ефимии.
Запалил свечу от уже горевших под иконой Божьей Матери, перекрестился. Ноздрей коснулся чуть сладковатый запах плавящегося воска. Так как же быть ему — верному стражу императора? С изумлением он понял, что вопрос, произнесенный впервые, на самом деле давным-давно уже сидел где-то в глубине души. И там, из глубины, точил, точил, точил эту самую душу.
Ведь не слепой же он, в самом деле! И за три-то с лишним года службы во дворце не мог не видеть, кто и как пользуется "волей императора", чтобы набивать свою и так уже лопающуюся мошну. "Защищать подданных", — сказал вчера брат. Кого и когда защитил басилевс за то время, пока он, Георгий Макремболит, служил ему?
Никого…
