— Конечно, нет. Я просил вас дать мне коньяку. Разговоры разом прекратились, и все кругом уставились на меня заблестевшими глазами, надеясь, что сейчас начнется драка и мне разобьют физиономию; не то чтобы они были настроены против меня лично, — просто в какую-то минуту большинству людей становится невыносимо скучно. Я окинул взглядом комнату и увидел, что это кафе не для случайной публики: здесь заключали пари и встречались «мальчики-красавчики» (трое из них как раз стояли возле меня, выделяясь, как гнилые зубы, среди окружающего хулиганья).
— На сегодня с вас хватит, — сказал хозяин.
Я нахмурился. У меня, собственно, не было оснований здесь задерживаться, но мои ноги точно приросли к полу.
— Я сейчас угощу тебя, дружок, — сказал один из «красавчиков». У него были крашеные волосы бронзово-желтого оттенка, и от него пахло геранью. — Ну, чего ты придираешься, Ронни? — Он улыбнулся мне, показывая ослепительно-белые вставные зубы. — Ведь он же ничего плохого не делает, правда, миленький?
— Попадете вы в беду, — заметил хозяин.
— Да? С большим удовольствием, — отозвался «красавчик», и они все расхохотались.
Я позволил ему угостить меня двойной порцией коньяку и спросил, что будет пить он. Он заказал лимонад, — ведь такие, как он, ходят в кабаки только затем, чтобы знакомиться. Они пьют ровно столько, сколько выпили бы мы с вами, будь рядом хорошенькие женщины, любая из которых обойдется лишь в несколько рюмок вина.
— Меня зовут Джордж, — сказал он. — А тебя как, миленький?
Я назвал имя старшего священника методистской церкви в Уорли, который «бесстрашно разил безнравственность» в последнем номере «Вестника».
— Ланселот, — повторил он. — Я буду звать тебя Ланс. Это имя тебе очень подходит.
Странно, правда, что характер человека сразу можно узнать по имени? Хочешь еще коньяку, Ланс?
Я продолжал пить за его счет почти до трех часов, затем удрал под тем предлогом, что мне надо сходить в туалет, а сам зашел в аптеку, купил мятных лепешек и просидел в театре кинохроники до половины шестого. Джозеф Лэмптон вел себя благоразумно: он решил держаться подальше от греха, пока ром, пиво и коньяк не утихомирятся, и Джозеф Лэмптои отгородился теплом, темнотой и пестрыми тенями от невыносимой боли. Я вышел на яркий дневной евет, чувствуя тупое головокружение, которое всегда бывает после дневных спектаклей или сеансов, — зато я перестал думать об Элис, и меня больше не шатало.
Я зашел в кафе и съел тарелку жареной рыбы с картофелем, хлеба с маслом, два странных на вкус пирожных с кремом (это были те годы, когда кондитеры употребляли кровяные препараты и жидкий парафин) и клубничное мороженое. Затем я выпил чашку индийского чая цвета красного дерева. Докурив третью сигарету и выпив чай до последней капли, я посмотрел на часы и увидел, что уже половина седьмого. Тогда я расплатился по счету и неторопливо вышел на улицу, — к этому времени я уже прилично владел собой, голова у меня была довольно ясная, и я подумал, что никому не будет легче, если я напьюсь до бесчувствия, и, уж во всяком случае, от этого не будет легче Элис. Я поеду домой — ведь Уорли, в конце концов, был моим домом, который я сам избрал для себя, — и лягу в постель с горячей грелкой, предварительно проглотив таблетку-другую аспирина. Я ведь не был сторожем Элис, — пусть Джордж несет ответственность за то, что произошло. И тут я увидел Элспет.
Она стояла у меня на дороге — крашеная, рыжая, затянутая в корсет пожилая женщина — и слегка покачивалась на своих трехдюймовых каблуках. Такою страшной я еще ее не видел: лицо ее было маской из пудры, румян и губной помады, наложенных, как театральный грим, и только покрасневшие глаза казались живыми.
— Сволочь, — сказала она. — Гниль паршивая! Убийца, мразь, сутенер! — Она метнула на меня гневный взгляд. — Что, рад теперь, проходимец? Ловко от нее отделался, а?
— Пропустите меня, — сказал я. — Я не хотел ее смерти.
Она плюнула мне в лицо.
— Вы не в силах причинить мне боль, — сказал я. — Предоставьте это мне самому. А теперь, ради всего святого, не трогайте меня. Не трогайте нас обоих.
Выражение ее лица изменилось, из глаз потекли слезы, прокладывая бороздки в пудре. Она сжала мою руку костлявыми пальцами, — они были сухие и горячие.
— Я позвонила сегодня утром, и мне сказали, — пробормотала она. — Я знала, что произошло. Ах, Джо, как вы могли так поступить? Ведь она так любила вас, Джо.
Как же вы могли?
Я вырвал у нее свою руку и быстро зашагал прочь. Она не пошла за мной, а лишь стояла и печально смотрела мне вслед, словно молоденькая жена, глядящая с берега на отплывающий воинский транспорт. Я чуть не бежал, петляя по узким улочкам, удаляясь от центра в направлении рабочего квартала близ Бирмингемского шоссе.
