— Чего же лучше! Ну, Лэмптон, пока вы еще не ушли, мы заставим вас поработать за наши денежки: извольте просмотреть эти счета!
Он хотел сказать последние слова с притворной строгостью, но в них прозвучала злость. Я ухмыльнулся и поправил упавшую на лоб прядь.
— Слушаю, хозяин. Сию минуту.
Он подал мне кипу счетов и сигарету.
— Жду взамен коробку гаванских сигар. — Вдруг он нахмурился. — Вас, кажется, нисколько не трогает судьба Элис Эйсгилл, — заметил он. — Или вы ничего не знаете?
— А что с ней?
— Она умерла.
«Боже милосердный, — подумал я, — она наложила на себя руки и оставила записку, обвиняя меня во всем. Это конец. Это бесповоротный конец всех моих надежд». Глаза у Тедди были светлоголубые, словно выцветшие; сейчас они неумолимо впивались в мое лицо.
— Вы ведь были с ней хорошо знакомы, правда?
— Очень, — сказал я. — А как она умерла?
— Разбила машину о стену на вересковой пустоши. Она весь вечер пила в «Кларенсе» и в «Сент-Клэре». В «Сент-Клэре» ей даже отказались подать еще.
— И тем не менее хозяин позволил ей сесть за руль и уехать одной, — сказал я. — А деньги за вино брать не постеснялся — вот она и разбилась. — Едва ли было справедливо винить старика Берта, но я просто должен был что-то сказать.
— Она гнала с бешеной скоростью, — заметил Тедди. — Говорят, что автомобиль сплющило вот так, — он загнул пальцы, — и по всей дороге тянулся кровавый след. Ее нашли только сегодня утром.
— Где же именно это случилось?
— На проселке Корби. Ну, там, к северу от города, за Воробьиным холмом. Такая глушь, где никто не бывает. Не понимаю, что ей там понадобилось, да еще ночью!
— Я тоже, — сказал я. Но я-то знал. Я мог представить себе все, что произошло с Элис после того, как мы расстались. Она пробыла еще некоторое время в квартире Элспет — ровно столько, сколько требуется, чтобы выпить две двойных порции джина.
И тогда все вещи в комнате — маленькие позолоченные часы, дрезденские пастушки и итальянские пастушки, фотографии умерших и забытых знаменитостей, салфеточки, золоченые стулья, яркие ситцевые занавески, стакан, из которого я пил, — все вдруг ополчилось на нее; обыденные пустяки по отдельности, но страшные вместе, как маленькие южноамериканские рыбки, которые за пять минут обгладывают пловца до костей. Тогда она выбежала на улицу и кинулась в свой «фиат», но, очутившись в Уорли (она не помнила, как попала туда, и поняла, где находится, только когда обнаружила, что стоит у светофора на Рыночной улице, повторяя мое имя), она не знала, что делать с собой дальше. Она свернула на шоссе Сент-Клэр с намерением ехать домой. Под домом подразумевалось нечто абстрактное — отец, мать, тихая пристань, нежные поцелуи, горячее молоко, яркое пламя в камине и следующее утро, когда исчезнут даже воспоминания о горе и тревогах. Но, проезжая мимо Орлиного шоссе (там живет Джо), она вдруг очнулась. «Домой» означало дом, где она живет с мужем, которого не любит; ее ждет там электрический камин и холодное безразличие Джорджа, и она слишком стара для горячего молока, и нежных поцелуев не будет, даже если бы ей были нужны его поцелуи, и завтра будет еще хуже, чем сегодня. Она развернулась у перекрестка Колдер или Уиндхем и направилась в «Кларенс». По веей вероятности, она сидела в малом зале, где ей не грозила встреча со знакомыми, — «Служители Мельпомены» предпочитали большой зал. Если бы она нуждалась в обществе, если бы она сумела убедить себя, что хотя я ее бросил — ей все равно, она всегда могла перейти из малого зала в большой, вернуться в поток жизни и вновь обрести пусть не радость, то по крайней мере душевное равновесие и покой. Когда она в четверть десятого услышала доносившиеся из большого зала знакомые голоса, она поняла, что ей не хочется видеть тех, кто знает ее или знает меня. Она ушла из ресторана через черный ход. К джину, который она выпила у Элспет, должно быть, уже добавилось еще три или четыре двойных порции. Она по-прежнему не хотела ехать домой. Оставался только «Сент-Клэр». Джин закатал рукава и взялся за нее: «Ты должна выбросить его из своей памяти, — говорил он. — Стереть, изгладить, выжечь.
