Она встала и подошла ко мне. Я машинально обнял ее за талию. Боль в моей голове наконец возникла. Это была пульсирующая, невралгическая боль, но она не заслонила ощущения нежности и счастья, охватившего меня, когда я коснулся Элис.
— Да, ты не договариваешь, — сказала она. — Ну, скажи мне, Джо. Это все, о чем я тебя прошу.
Она смотрела на меня умоляюще, как смотрели немецкие дети летом сорок пятого года. Не думая о Бельзене, мы отдавали этим маленьким живым скелетам весь свой паек шоколада. Не думая о правде, я должен был вернуть Элис чувство самоуважения.
Я рвал с ней не из-за Сьюзен, но объяснить ей, что я бросаю ее ради Уорли, значило нанести ее гордости непереносимый удар. Поэтому я сказал ей то, что было ложью сейчас, когда я держал ее в объятиях, хотя то же самое не было ложью вчера.
— Я узнал, что Джек Уэйлс был твоим любовником, — сказал я. Она вся напряглась. — Для меня эта мысль нестерпима. Только не он. Кто угодно, только не он. Это правда?
Если бы она сказала «нет», я, наверное, не порвал бы с ней. Это было как та фунтовая бумажка, которую я бросил на пол во время нашей ссоры зимой; честь и свобода — это роскошь, доступная только людям, имеющим твердый доход, но есть предел бесчестия, своего рода линия Плимсолла[14], которая отделяет человека от свиньи.
— Ты ненавидишь Джека, — сказала она. — Жаль. А главное — это так ненужно, он ведь к тебе не питает ненависти.
— Для него я не существую.
— Не существовал, когда я с ним познакомилась. Тогда тебя еще не было в Уорли.
Но ты ему нравишься.
— Ты встречалась с ним… последнее время?
Она высвободилась из моих объятий и отошла к буфету.
— Мне думается, нам обоим полезно выпить джину. — Голос ее был спокоен. — Я встречалась с ним дважды. Один раз это было в его машине, если тебе действительно хочется мучить себя, и один раз здесь. В первый раз он предложил подвезти меня из театра. — Она протянула мне стакан. — Добавить лимонного сока? Здесь больше ничего нет.
— Не надо. — Я выпил джин залпом и закашлялся. — А второй раз?
— Это было после нашей ссоры. На следующий вечер. Я случайно встретилась с ним в баре отеля.
— Почему ты не сказала мне?
— Это не казалось мне важным. Я ведь никогда не спрашивала тебя о твоем прошлом — да и о твоем настоящем, если уж на то пошло. Мы же об этом договорились — разве ты забыл?
Наступило молчание, такое тяжелое, словно в комнату просочилась тишина из длинных серых коридоров снаружи. Вдруг нам стало не о чем говорить. Она стояла у буфета спиной ко мне. Солнце зашло, и я плохо ее видел, но мне показалось, что она плачет.
— Прощай, Элис, — сказал я. — Спасибо за все.
Она не ответила, и я вышел — очень тихо, как из комнаты больного.
Когда на следующий день я пил утренний чай в муниципалитете, я был очень доволен собой. Начать с того, что чай был свежий и крепкий, с тремя кусками сахара и как раз таким количеством молока, как я люблю, — должно быть, об этом позаботился Рей, смотревший на меня с восторженной преданностью. Мой чернильный прибор был безупречно чист, на столе лежала новая коробочка со скрепками, и в пресс-папье была вложена белоснежная промокательная бумага. Рей даже сорвал старые листки с календаря. Во всех счетных работниках, даже в таких ветрогонах, как я, есть что-то от старой девы: аккуратно прибранный стол доставляет мне такое же удовольствие, как чистое белье.
Все в муниципалитете казалось мне тем более милым, что я скоро собирался расстаться с ним. Я видел сейчас механизм органа местной власти таким, каков он есть, мог оценить его эффективность и слаженность. Теперь мне приходится слышать немало гадостей по адресу бюрократов из муниципалитета, но если бы каждое предприятие управлялось с такой же четкостью, как самый захудалый городской район, тогда американцам пришлось бы учиться у нас повышению производительности труда, а не наоборот. Мои мысли на эту тему складывались в небольшую, но очень убедительную речь на конференции НАСМПО и, когда делегаты кончили мне аплодировать, — а перестали они только потому, что выбились из сил и уже больше не могли хлопать, — я вернулся ко вчерашним счастливым новостям (добавим к ним тот факт, что я расстался с Элис, сохранив максимум достоинства и причинив ей и себе минимум боли) и принялся неторопливо перебирать подробность за подробностью, любуясь яркостью красок и сложностью узора.
Я только что кончил обставлять дом на шоссе Сент-Клэр и отправился на городской бал в новом «райли», где рядом со мной сидела Сьюзен, такая хорошенькая в пунцовом платье, что всем мужчинам на балу предстояло сгорать от любви к ней и зависти ко мне, когда в комнату вошел Тедди Сомс.
— Я слышал, что вы завтракали с Брауном в среду, — заметил он. — Покидаете нас ради сочных пастбищ частного предпринимательства?
— Возможно.
— Порекомендуйте меня, ладно? Я могу подделать статью расхода не хуже всякого другого.
— Всем своим умением подделывать счета я обязан мистеру Эдварду Сомсу, старшему бухгалтеру муниципалитета в Уорли. Такая рекомендация вас устраивает?
