Громкий треск. Это демуазель ударила кулаком по столу. Клаас взглянул на ее руку, затем на лицо. Она побагровела.
— Месье виконт, вы можете идти. Толстяк также не сводил с нее взгляда.
— С какой стати? Это старая история, никто и не оспаривает ее. Вам ни к чему тревожиться, демуазель. Мальчишка не родной вам по крови. Ваша сестрица была лишь второй женой его деда. Вы всего лишь приходитесь ему двоюродной бабкой по браку, точно так же, как женевский торговец Жаак де Флёри является его двоюродным дедом. Тебе приятно было навестить его, Клаас? — осведомился месье де Рибейрак. — Ты же проезжал через Женеву.
— Его я тоже не убил, — сказал Клаас. — Я разочаровал его жену, но это другая история. По-моему, вы досаждаете госпоже де Шаретти.
Судя по ее виду, она не была благодарна ему за вмешательство. Ее дыхание участилось.
— Госпожа де Шаретти вполне способна сама выпроводить джентльмена из своего дома, если он того заслуживает. Это все, чего вы хотели, месье де Рибейрак? Предупредить Клааса, чтобы он не трогал вашего сына? Я уже сказала вам прежде, монсеньер, ваш сын — мстительный человек.
— Он вам не нравится, — заметил толстяк, внимательно рассматривая ее.
— Он хорош собой, и у него много друзей, я уверена, — ровным тоном отозвалась она. — Нет, он мне не нравится.
— Леди Кателине ван Борселен тоже, — отметил толстяк. — Вы правы. Он получил неподходящее воспитание. Но кто же способен исправить это, кроме отца? — Его губы растянулись в улыбке, затем, поджимая многочисленные подбородки, внезапно округлились в уродливой пародии на обиженную гримасу. — Но я проживаю во Франции, и кому же я могу доверять здесь? Кто станет следить за всеми передвижениями Саймона, доносить мне о том, что он делает, предупреждать, если он окажется замешан в недостойных интригах, или завяжет неподобающие знакомства, или забудет о чести своей семьи?
Он помолчал, затем добавил с широким жестом:
— Кто, как не юный доносчик, над которым нависла угроза разоблачения? Ты, мой дорогой Клаас, станешь тенью моего сына, моим личным соглядатаем. Вот зачем я пришел — чтобы взять тебя на службу.
Клаас ответил не сразу. Никто не прерывал его размышлений. Он анализировал это положение, как головоломку. Половины деталей недоставало.
И наконец:
— Потому что, монсеньер, вы хотите, чтобы я убил его?
Толстяк улыбнулся, но ничего не сказал.
Клаас продолжил еще медленнее:
— Или потому что после этого разговора вы сможете быть уверены, что я не убью его, опасаясь, что это может доставить вам удовольствие?
Улыбка толстяка сделалась шире.
— Какая утонченность! Еще немного, и ты заставишь меня называть тебя Николасом. Так ты сделаешь это?
Демуазель, по-прежнему сидевшая за столом, чуть заметно шевельнулась, но тут же заставила себя замереть. Клаас не обратил на это внимания. Он стоял перед виконтом, чувствуя биение пульса во всем теле, вплоть до подошв. И наконец, тщательно выговаривая слова, отозвался:
— Вы позабыли собственное достоинство. Даже простолюдин волен не иметь дела с животными.
Упираясь ладонями в поручни кресла, гость медленно поднялся. Ростом не ниже Клааса, но в два раза крупнее, сейчас он медленно вздымал свою тушу, неумолимо, точно причальный кран, пока не оказался лицом к лицу с молодым человеком. С такой же медленной фацией он поднял толстую руку, вытянул ее, словно танцор, высоко над головой.
Пальцы, унизанные перстнями, чуть согнулись, словно он хотел помахать кому-то в знак приветствия. Затем месье де Рибейрак стремительным движением опустил руку, по-прежнему ладонью к себе, тыльной стороной ударив Клааса по щеке и до крови рассекая перстнями кожу от глаза до подбородка. Затем он отдернул кисть и опустил ее.
Внизу, прямо под кольцами, на полу появилась кровь.
Марианна де Шаретти, мгновенно вскочив на ноги, схватила колокольчик, чтобы позвонить.
Клаас положил руку ей на плечо.
Толстяк, по-прежнему улыбаясь, проговорил, точно ничего не произошло:
— Если уж мы взялись обмениваться оскорблениями, то вот мой ответ. Я сделал тебе предложение. Указать мне так грубо было ошибкой. В ближайшие недели ты, несомненно, заметишь и другие проявления моего интереса к твоим делам и делам твоей хозяйки. Также ты, несомненно, заметишь, когда я наконец завершу воспитание сына по своему вкусу.
— Если он это переживет, — отозвался Клаас.
Он отпустил руку демуазель. Кровь, стекая со скулы, запачкала рубаху, и он рассеянным жестом тронул пятно пальцами, словно пытаясь стереть его.
Толстяк посмотрел на него, затем перевел взгляд на вдову и вздохнул:
— Кто знает, что уготовила ему судьба… Или тебе самому. Ты запомнишь сегодняшний день. Особенно, разумеется, когда будешь смотреть в зеркало. Согласись, деревенский чурбан, это — не лицо Николаса.
Марианна де Шаретти стояла, по-прежнему держа колокольчик в руке.
Джордан де Рибейрак улыбнулся и мягко промолвил:
— Демуазель, вы вели себя разумно. Да благословит Господь ваш день.
