– А ты, наверное, очень мудр, если считаешь, что смог бы заставить меня передать тебе квест, даже если бы он у меня и был. Что ты сделаешь? Убьешь меня? Валяй.
Хуолонг укоризненно покачал головой:
– Легенда гласит, что однажды пятнадцатого числа первой луны в праздник Фонарей Конфуций взошел на восточную гору, огляделся и счел маленьким свое княжество Лу. Затем он взошел на гору Тай – и вся Поднебесная показалась ему маленькой. Поэтому тому, кто смотрит на море, трудно представить себе иную воду, а тому, кто блуждал в воротах совершенного человека, трудно вести иные речи.
Орк отхлебнул чай из пиалы.
– Забавный, должно быть, мужик, – прокомментировал я.
– Ты так ничего и не понял, лаовай. Учение Белого Лотоса гласит, что существует лишь один тип совершенного человека – это тип ученого, просветлевшего в науке и познавшего в ней великую истину о суверенном добре. Суждение этого человека о вещах мира и есть истина, ибо суждение о вещах важнее самих вещей. Такова философия Конфуция.
Я покивал:
– Не знаю, кем был этот твой Конфуций. Должно быть, он хороший альпинист, раз так ловко лазит по горам. И, наверное, у него забористая дурь, если он с ходу выдает такие длинные предложения. Но давай уже к делу, у меня мало времени.
– Времени у нас, как раз, достаточно. Как и боли. Конечно, три четверти от реального уровня это не сто процентов, но вполне достаточно, чтобы добиться от человека чего угодно. Хан Бо, который привел тебя сюда, мастер своего дела. Самый упорный на моей памяти продержался десять дней, но выложил все. Хан будет нарезать тебя на куски, посыпая тело солью и перцем, поджаривать, поливая маслом, стачивать зубы напильником и делать еще много ужасных вещей. При этом, когда твоя полоса ХП окажется в красной зоне, он будет вливать в тебя эликсир, восстанавливая очки жизни, но не снимая боль. А выйти из игры ты ведь не можешь?
Я помрачнел и опустил голову.
– Вижу, что начинаешь понимать, маоцзи, – улыбнулся орк. – И не думай, что тебе помогут какие-то свитки магии из инвентаря. Этот обруч на твоей шее надежно блокирует не только возможность связи с администрацией и игроками, но и полностью исключает использование тобой магии. Вещь ужасно дорогая и не совсем законная, но она сто́ит своих денег.
– А что взамен? – на всякий случай поинтересовался я.
– Вижу, ты перешел к торгу, минуя стадию гнева. Ты умнее, чем кажешься. Взамен – легкая смерть и воскрешение на точке привязки.
Я поднял голову и посмотрел в поросячьи глазки орка:
– Нет.
– Сочувствую, – развел руками Хуолонг. – Встретимся, когда ты скажешь «да».
То, о чем я размышлял, сложно назвать планом. Скорее, это были его наметки, где самым слабым местом был ошейник, от которого необходимо избавиться любым способом. А пока надо собрать волю и терпеть.
После двух дней пыток я потерял счет времени. «Думай о пломбире», – говорил стоматолог, к которому мама водила меня в детстве, прежде чем начинал сверлить длинным острым буром мой кариес. Я пытался укрыться от боли в каких-то давних воспоминаниях из своей жизни, но это мало помогало. Хан Бо действительно оказался мастером своего дела и очень изобретательным человеком, сволочь такая. Когда небо темнело, меня обливали холодной водой, протаскивали по нагретой за день палубе и привязывали в трюме, где я забывался. Инвар все еще сидел здесь и пытался говорить мне что-то ободряющее, но я плохо его понимал, находясь в полубредовом состоянии. Мне почему-то пришла в голову мысль, что он специально посажен здесь, чтобы склонить меня к передаче задания. Читал я про такие приемчики тюремщиков.
На пятый день у меня наступило небольшое прояснение, хотя интенсивность пыток не снижалась. Второе дыхание что ли открылось.
– Держись, братишка, – сказал мне Инвар, когда меня вечером снова приволокли в трюм. – Что бы они от тебя не хотели, не давай им этого.
Мои сомнения на его счет даже немного поутихли. Я перевернулся на бок, сплюнул кровь и просипел потрескавшимися губами:
– Слушай, Инвар, у тебя когда-нибудь был свой корабль?
– Нет, – вздохнул он. – Откуда такие деньги у простого вольного нордлинга? Я же не из рода конунгов.
– Если поможешь мне, этот корабль будет твоим.
– Жаль, братишка, что ты головой от боли тронулся, – сочувственно проговорил нордлинг.
– Инвар, якорь тебе в клюз и бушприт в корму, – я попытался придать голосу твердости, – я не тронулся. Говорю тебе, если сможешь освободиться и снять с меня этот чертов ошейник, корабль будет твой.
– Точно не тронулся? – недоверчиво переспросил он.
И я выдал ему длинное затейливое ругательство, подслушанное еще пацаном от Митрича – старого командира нашего портового буксира.
– Вот это по-нашему, братишка, – в темноте блеснула улыбка пирата, в верхней челюсти которого было несколько золотых зубов.
