Бранеслава пыталась по привычке править подготовкой к пиру, но мысли ее были так далеко, что она раз приказала потрошить репу вместо рыбы, повергнув в изумление челядинок. Цепляясь за остатки надежды, княгиня твердила себе, что Грим и русы-кияне могли где-то задержаться и явятся позже, но сама едва ли в это верила – молчаливые слезы то и дело начинали струиться по ее лицу и падали на посуду и припасы. Никто не скажет, что рыба или окорок недосолены, невольно думала Брюнхильд, хотя с мачехой они жили довольно дружно и она заранее страшилась того горя, которое Бранеславе, скорее всего, уже нынче вечером предстоит встретить лицом к лицу.
К вечеру и Хельги с женой, и дети его так истомились этим ожиданием, вытягивающим жилы из души, что едва чуяли под собой ноги. Вот отроки прибежали с вестью, что Амунд с дружиной идет на Княжью гору; вот затрубили рога во дворе, давая знать: он уже здесь. Сама судьба этими звуками давала знать о своем приближении, о несомых ею неотвратимых переменах. Хотят они того или нет, сейчас они узнают новости, которые неизбежно переменят многое. Но что именно и как переменят? Сам Хельги был бледен; и он тоже, при всей его выдержке, осунулся за эти дни, и даже седина в бороде на щеках и на висках среди светлых волос сильнее стала бросаться в глаза.
Рога запели прямо перед открытой дверью во двор. Киевские старейшины и старшие в дружине уже стояли перед длинным столом справа от престола, такой же стол напротив ждал гостей. На стенах были выше развешаны сплошной чередой разноцветные круглые щиты, под ними – греческие мантионы, будто крылья исполинских волшебных птиц. На столах, покрытых белыми льняными скатертями с шелковой цветной каймой, теснились блюда с разными заедками – поливные, разрисованные зверями и птицами, серебряные с чеканкой, все из греческих даров и добычи. На верхних концах стола, для почетных гостей, были приготовлены серебряные чаши, а на княжеском – золоченые с самоцветами, из коих, казалось, сами боги пьют солнечный мед. Все пестрело и сияло, но, хотя обычно душа Брюнхильд веселилась при виде этой роскоши, сейчас сердце ее катилось в пропасть.
Вошел Рандольв, за ним знаменосец с чужим стягом, потом двое телохранителей – здоровенных, как медведи. Одного Брюнхильд узнала в лицо – видела три лета назад… И в это время дверной проем заслонило нечто настолько огромное, что протиснулось с трудом. Всякому надо наклониться, входя в дом, но Амунду плеснецкому пришлось согнуться вперегиб. Вот он шагнул через порог, двинулся вперед, разгибаясь… его голова поднималась все выше, выше… со стороны киян раздались изумленные и даже испуганные восклицания: некоторые видели его впервые, а из таких мало кто мог удержаться от крика. Да, болтали, князь-де плеснецкий – не человек, а осилок, волот, человек-дерево, но кто же знал, что в нем и впрямь чуть не пять локтей росту?
Князь Хельги с семьей ждал перед поперечным почетным столом, самым коротким, где и для Амунда было приготовлено место. Брюнхильд дрожала, стоя возле старшей сводной сестры, и боролась с желанием, как девочка, взять ее за руку. Сердца их трепетали, но обе стояли неподвижно, опустив украшенные перстнями руки; они – княжий род, они опоры земли Русской, им не к лицу выдавать тревогу и слабость.
– Мы как боги Асграда, встречающие князя ётунов! – шепнул Брюнхильд Рагнар, стоявший от нее с другой стороны. – Если у альвов есть князь, то у ётунов ведь тоже может быть, да? Как думаешь, Брюн?
– Чего думать, я его вижу своими глазами! – едва приоткрыв губы, шепнула она.
Несмотря на душевные терзания и страх, князья киевские и впрямь выглядели как боги в платье из радуги, неба и зари. При заключении докончания с греческими цесарями Хельги получил богатые дары, и теперь все его родичи были одеты в роскошнейшие кафтаны, далматики и мантионы, с вытканными узорами из диковинных зверей, птиц и цветов. Сам Хельги – в синем, Бранеслава – в зеленом, Венцеслава и ее муж, князь Предслав, – в красном разных оттенков, Рагнар – в светло-коричневом с красным, а Брюнхильд, как всегда, в золотисто-желтом. Между родителями стоял единственный пока внук князя Хельги – шестилетний Олег, одетый в точно такой же, как у взрослых мужчин, цветной кафтанчик с полосами шелка и серебряного позумента на груди. Увидев Амунда, мальчик вскрикнул и уткнулся лицом в материнский подол; Венцеслава наклонилась, прошептала ему что-то, взяла за плечи и развернула. Даже если страшно – смотри в лицо, ты же князь!
