Брюнхильд взглянула на отца, и ее душу пронзила жалость. Он старался держаться невозмутимо, но с трудом собирался с мыслями, и даже привычное красноречие ему изменило. Их род понес ужасную потерю – Грим был третьим сыном Хельги, которого отцу пришлось пережить! – и чем дальше, тем сильнее она будет сказываться.
Брюнхильд тихо прошла к своему концу стола и поставила кувшин, но не села, а осталась стоять так, чтобы хорошо видеть Амунда. Подождут гости без ее забот – все равно сейчас не до еды.
– Случилось две беды, и одна повлекла за собой другую, – начал Амунд. Он все еще держался за чашу, которую наполнила Брюнхильд, но так и не отпил. – Твой сын Грим погиб из-за того, что хазары вероломно нарушили наше соглашение и напали на нас, когда мы этого не ждали.
– Хазары? – Хельги подался к нему. – Не сарацины?
– Нет. Хазары получили ту половину добычи, которую мы обещали им отдать, но этого им показалось мало, и они пожелали захватить все. На реке Итиль, близ города Итиля, мы трижды выдерживали жестокий бой. Первый раз – в полдень, и тогда сильно пострадали дружины твоего родича Олава. У них было убитыми и ранеными до тысячи человек, среди них многие знатные люди – Благомир из Пскова и другие. Второй раз хазары напали на рассвете, тогда я сам встретил и отразил их натиск. Со мной рядом бился Любодан из земли Деревской. Он погиб у меня на глазах, а с ним и почти все его люди.
«Вот почему не вернулись древляне», – отметила про себя Брюнхильд.
– Вечером того же дня наше войско должно было покинуть то злополучное место. Светила полная луна, и Грим-конунг назначил отплытие на первую стражу ночи. Вначале он велел отправляться людям Олава. Потом настал мой черед…
…Хазары и сейчас находились где-то рядом – то есть живые и еще способные напасть, это было известно. О присутствии мертвых хазар, и в весьма большом числе, говорил жуткий запах мертвечины – говорил так громко, что хоть нос затыкай. Многие уже дышали через рукав, и эта вонь гнала русское войско прочь с места злосчастной стоянки не менее, чем опасность нового наскока. Сотни убитых так и лежали в степи, на месте сражения, которое дал им Амунд плеснецкий. В другую сторону оттащили трупы тех хазар и арсиев, кто пал в первой, полуденной битве. Те пролежали под жарким солнцем два дня и представляли такое зрелище, что тошнило даже привычных ко всему варягов-наемников. Раздутые, изрубленные трупы уже совсем не напоминали человеческие тела – это была сплошная груда костей и заскорузлого тряпья. К тому же эта куча гниющей плоти все время шевелилась – по ней скакали черные вороны, оглашая воздух хриплым карканьем; оно царапало ухо, и хотелось потрясти головой, чтобы вытряхнуть его, как песок. Скользили лисы, волоча что-то в пасти, а ночью приходили и степные волки – поджарые, высокие, на длинных лапах, с желтовато-бурым мехом.
– Сами они, овцелюбы эти, кружат, как волки, норовят кусок вырвать, – с ненавистью бросил Грим, вглядываясь в темнеющую степь.
Солнце село, но было еще довольно светло, только овраги были налиты мраком – словно трещины в поверхности земли, откуда глядит жадное Кощное царство. В такой час все в природе клонится к покою, но русы от грядущей ночи покоя не ждали. Они намеревались всю ее провести в дороге – на реке, чтобы к рассвету оставить эти смертоносные поля далеко позади. Уже в сумерках Грим созвал к себе старших бояр на последний совет, чтобы обсудить порядок отхода.
– Здесь они? – хмурясь, спросил Годред сын Альмунда.
Он не выспался и устал, как и все, а на лице его горели два свежих красных шрама от сабельных ударов – на щеке и на скуле, на лбу белела повязка. Тот первый полуденный бой ему пришлось выдержать без шлема, а щитом служил большущий медный кувшин. Повезло еще, что глаза остались целы.
– Все стоят на том же месте, – ответил Грим, который постоянно держал дозоры, наблюдающие за подступами к стану. – Конные и пешие. Упрямые, не уберутся никак.
– Наелись мы уже конины. – Годред презрительно сплюнул. – Валили бы они отсюда подобру-поздорову. Неужто мало им?
Убитых всадников русы выкидывали в степь, сняв с тел все ценное, а погибших коней немедленно разделывали и пускали в котел или обжаривали на углях – никакое мясо для трехтысячного войска не было лишним.
– Вечером последний случай поживиться у них, – заметил Грим. – У меня к тебе дело есть. Вы отплываете первыми…
– Да, мы готовы. – Годред кивнул.
– Возьмите две мои лодьи.
– С добром?
– С ним. Моя доля. Я с берега сойду последним, мне не до того будет, чтобы за добром следить.
– Хорошо. Люди при нем будут?
– Своих я бы лучше при себе оставил. Я вам верю. – Грим хохотнул. – Хватит у вас дренгов еще на тридцать весел?
– Найдем. – Годред осторожно почесал в бороде возле шрама и чуть поморщился.
– Идем, покажу.
