– Да больно охота посмотреть, правда ли тот волот так огромен был! – подмигнул Предслав.
– Чудно, что еще один такой сыскался нашему в версту! – засмеялся Рагнар.
– Никакой он не наш! – оборвала брата Венцеслава. – Чего еще не хватало! Вы что, прямо к нему поедете, в Ратные дома?
– Почему – к нему? Это наши Ратные дома! Что ты накуксилась-то на него! Не съест он нас!
Брюнхильд ничего не сказала, но слушала внимательно. Еще пять дней Амунд останется в Киеве. Она не знала, дадут ли ей что-нибудь эти пять дней – да и что могли бы дать? Увидит ли она за это время Амунда хоть раз? Если бы ее спросили, зачем она хочет его увидеть, она бы не ответила. Но ее тянуло к нему, тянуло его видеть, смотреть в его темно-голубые глаза, впитывать их внимание, обмирая от тревожного и сладкого волнения. Поговорить… Но как? Даже если он снова явится на Княжью гору, она сможет лишь обменяться с ним парой слов на глазах у всех, и у отца тоже. Многого тут не скажешь. Но повидаться с ним наедине, при всем ее уме и хитрости, Брюнхильд казалось неразрешимой задачей. И она, и Амунд были слишком заметными людьми, чтобы ускользнуть из-под множества бдительных взоров и не привлечь к себе внимания. Ни днем, ни ночью, когда от Ратных домов ее отделит множество запертых ворот и сторожевых дозоров. Больше им не свидеться до самого его отъезда. Или совсем никогда…
И притом Брюнхильд казалось, что она вовсе не расставалась с Амундом. Его взгляд стоял перед ней, в ушах звучал спокойный низкий голос. Когда он появлялся, что-то менялось в самом воздухе, и Брюнхильд до сих пор ощущала эту перемену. Она была полна его образом, несла его в себе и на себе, и это дарило блаженство.
До вечера она была непривычно молчалива, а ночью ей плохо спалось. Чашу с орлом и богиней она поставила на ларь у своего изголовья и не раз протягивала руку, чтобы ее коснуться, как ее касался Амунд… Ей представлялось, как он коснулся бы ее руки… даже обнял бы ее… было жутко и весело, как прыгать через костер. Но ее влекло в его объятия с такой силой, что мелькнула даже мысль о приворотных чарах. Его взгляд, его голос, проникавший в самую глубину души, изменили в ней что-то важное, невозвратно изменили. Она уже не могла стать той Брюнхильд, которая выезжала в Чернигове на лов, хвалясь перед чужим тогда еще великаном своей смелостью в седле, своими ловчими птицами. Своей хитростью… Прежней Золотистой Брюнхильд не было возврата, а нынешняя могла существовать только рядом с Амундом плеснецким – пусть даже он будет лишь в ее мыслях. По всему телу разливалось ощущение, схожее с болезненной пустотой, голодом самой крови. И утолить эту боль мог только он.
Ничего не выйдет, думала Брюнхильд, осторожно ворочаясь, чтобы не выдать себя перед служанками. Отец никогда не согласится отдать ее за Амунда: ей ли не знать его упорство в своих решениях. Именно сейчас, когда у него остался только один наследник – Рагнар, дать права на киевский стол такому могущественному человеку крайне опасно. Рагнар слаб здоровьем, а Предслав не имеет за собой никого, кроме киян, и то если они признают за мужем Венцеславы и зятем Хельги права на власть. Амунд же силен и сумеет завладеть Киевом, подчинить его земле Бужанской… Поляне вновь утратят независимость… Опасаясь этого, все старейшины поддержат отказ в этом сватовстве…
А еще отец сейчас начнет присматривать ей мужа. Подумав об этом, Брюнхильд даже села на постели. Поражение требует искать новые силы и новых союзников. Где он будет их искать? В Хольмгарде для нее жениха нет – скорее отец попробует высватать Ульвхильд теперь для Рагнара. А какую судьбу назначит ей?
Здесь Брюнхильд ничего не могла и предположить. Но знала: ни на одного мужчину, кроме Амунда, она даже и не взглянет. Теперь они все для нее – как селезни перед орлом. Уже казалось, что она уронит себя, выйдя за кого бы то ни было другого. Но почему?
Потому что Амунд плеснецкий – ее суженый. Мысль эта выступила из сумбура и встала перед Брюнхильд во весь рост. Недаром же она в последние две зимы, когда девушки гадают на суженого, «выезжают» в поле, оседлав ухват или кочергу, чертят черты на снегу, зовут в черно-белую тьму – «кто в поле, кто в чистом?» – и слушают, пока не раздастся стук копыт, пока не явится пророческое видение, – она видела и слышала только его. Но не верила, думала, обманывает ее память, призывая самого чужого и страшного человека из всех, кто встречался. Морочит Темный свет, показываясь в самом чудном облике. А то не было обманом, то было верным указанием судьбы. Те две зимы она уже знала, что ждет не «кого-нибудь», как непросватанные девки, а его одного. Но ранее его можно было увидеть только в Невидье, на Темном свете. А теперь он явился за нею в белый свет.
Наутро, когда Рагнар с отроками-бережатыми[37] садился на коней, возле него вдруг обнаружилась сестра Брюнхильд и ее конюший-угр с ее соловой кобылой.
– А ты куда? – удивился Рагнар.
– С тобой. Я тоже хочу волотовы доспехи посмотреть.
– Тебе-то на что там смотреть? Что тебе до тех доспехов?
