Но буртас уже прыгнул вперед – с проворством, неожиданным для его грузного тела. Взметнулась булава, норовя ударить чужаку в висок. Такой удар смял бы любой шлем, но это был обманный выпад – булава тут же упала, метя в колено. Однако огромный рус легко отпрыгнул и тут же ответил хлестким ударом по глазам. Байсар отшатнулся, пригибая голову, и конец клинка лишь скользнул по шлему, не причинив вреда, но рус тут же присел и, используя вес разогнавшегося по кругу клинка, вновь рубанул, теперь понизу. Байсар поддернул ногу, принимая удар на понож, и врезал булавой. Рус подставил щит; появилась вмятина, но не более: щит, собранный из кленовых досок и обтянутый двумя слоями кожи, был очень прочным. Великан-рус выпрямился и тоже ударил сверху вниз. Сверкающее лезвие разрубило край степного щита, снесло прутья и кожу и скрежетнуло по наплечнику. Не зря говорят, что мечи русов рубят даже железо, а у этого великана клинок, видать, из тех, за какие платят по тысяче египетских динаров!
Противники разошлись и закружили, вновь примериваясь друг к другу. Амунд бился расчетливо. Толмач назвал имя толстяка, но он его сразу забыл и про себя звал противника Хомячьей Мордой. В своем пластинчатом доспехе тот напоминал вставшую на толстые кривые ноги бочку, но тем не менее оказался быстр и булава в его руке летала как перышко. В щите уже пара досок была сломана. Но длина рук и ног, вместе с более длинным оружием, давала Амунду известное преимущество. Он наносил удары и тут же отступал, уворачивался от более тяжелого противника, надеясь его измотать. В таком железе долго не поскачешь.
Буртасский щит уже напоминал пучок изрубленных прутьев – против русских щитов хазарские, рассчитанные больше на конный бой, никуда не годятся. Вот Хомячья Морда замешкался, пытаясь немного отдышаться на ходу – не привык к долгим поединкам, обычно победа давалась ему быстрее. Поднял левую руку, прикрываясь, и не сумел слить очередной удар. Острое лезвие Ётуна просекло щит насквозь и задело руку, кровь брызнула на набедренник доспеха.
Но обрадоваться Амунд не успел. Вместо того чтобы отпрянуть, буртас шагнул вперед, сближаясь, и ударил булавой наотмашь – князь плеснецкий едва успел вскинуть собственный щит, прикрывая голову. В ушах зазвенело от страшного удара, заныло левое запястье.
Поединщики сошлись грудь в грудь. Буртас вновь ударил булавой, на этот раз в ноги. К счастью, малое расстояние помешало – удар пришелся по Амундовой голени не граненым навершием, а лишь древком. Качнув левым плечом, Амунд впечатал край своего тяжелого щита Хомячьей Морде в голову. Жаль, размахнуться толком не было места, но тот все равно отшатнулся. Амунд ударил мечом, метя под колено; клинок скрежетнул по стали поножа, но достал и по мягкому.
И тут Хомячья Морда удивил. Вместо того чтобы ответить ударом на удар, он вдруг выронил щит, пригнулся и скользнул вперед. Клинок лишь хлестнул его по железной спине, а через миг крепкие руки ухватили Амунда под колени, рванули – перед глазами мелькнуло небо, и Амунд шмякнулся спиной об землю.
Оружия при этом Амунд не выпустил и сумел прикрыться щитом от удара сверху: коварный буртас не потерял булавы, она осталась висеть в петле на запястье. Теперь он ударил ею во всю силу и наконец проломил Амундов щит насквозь. Дернул на себя засевшее в щепках и коже оружие – и в этот миг Амунд врезал ему пяткой по раненой ноге.
Взвыв, Хомячья Морда рухнул прямо на него и всей тушей придавил к земле. Рыча что-то по-своему, схватил Амунда за горло и пару раз приложил затылком оземь, а потом рванул с пояса длинный прямой нож. Амунд едва успел перехватить его руку в запястье.
От меча сейчас толку не было, скрам на поясе оказался зажат телом врага, а Хомячья Морда навалился всем весом и давил, пытаясь приблизить нож к голове Амунда. Хорошо хоть, ему мешала раненая левая рука. И все-таки конец клинка медленно приближался к лицу. На всю свою легендарно долгую жизнь Амунд запомнил этот миг, растянувшийся в бесконечность, – темное лезвие ножа, грязные жилистые пальцы, сжатые на желтовато-белой костяной рукояти, запах пыли, дубленой кожи, растоптанной полыни и чужого застарелого пота, злая ухмылка, заслонившая небо.
Байсар уже видел, как нож входит в синий шайтанов глаз. Даже сейчас вместо страха в глазах этих отражалось сосредоточенное упорство. Чужак долго не сможет его удерживать – это никому не под силу, – и Байсар уже торжествовал… Как вдруг что-то острое и очень холодное глубоко вонзилось ему в живот.
Эта улыбка злого торжества придала Амунду новых сил. Напрягшись, он совсем чуть-чуть отжал назад нож и высвободил левую руку, приняв вес на предплечье правой. Долго он бы так не продержался, но долго было и не надо. Надо было ровно столько, чтобы нащупать в голенище персидского сапога кривой персидский же нож и загнать острое, как звездный свет, булатное лезвие под край сдвинувшегося наверх панциря. Загнать и провернуть.
