– О, так, значит, Свен знал… – Вито покраснела от радости. – Думал обо мне… когда его нашел?
– Несомненно, госпожа! – заверил ее Мамалай. – Он думал о тебе каждый день и каждую ночь и стремился к тебе, как птица стремится в свое гнездо через моря и страны!
Возможно, хитрый старик помнил, что сам и рассказал Свену о значении этой вещи уже в стране булгар, когда русы выбирали подарки для сюр-баши. Но он совершенно точно знал, что хочет услышать молодая жена, и не подвел бы своего доброго господина.
Но хоть Свен и не ведал заранее, с чем связывают этот плод в тех странах, где он издавна растет, он не мог бы, даже если бы и знал, подобрать ничего, что лучше подходило бы его молодой жене. Когда она появилась в нем на пиру «нового Йоля», длинное покрывало окружало ее высокую и тонкую фигуру золотистым сиянием, и сама она казалась чудесным деревом, на котором зреют багряные плоды бессмертия. Домочадцы и гости Олава любовались ею, и лишь Карл, переводя взгляд с Ульвхильд на Вито, невольно хмурился: уж слишком покрывало с руммаанатами подчеркивало разницу между горьким бесплодием вдовы и радостными ожиданиями молодой жены. Это несправедливо, что Ульвхильд досталась такая горькая доля, когда сама она лучше всякой молодой женщины от Варяжского моря до Греческого!
Так же менялись и лица прочих гостей на пиру, когда взгляд их скользил с одной на другую: как будто заглядываешь попеременно в зиму и в весну. Но обе эти женщины лишь носили удачу своих мужей, будто подаренное украшение. И если Свен, раскрасневшийся от пива, оживленный и веселый, сидел напротив Витиславы, то место, где сейчас находился Грим, было известно только Одину и его во́ронам.
Снова Тьяльвар исполнил свою песнь в честь Грима и его дружины. Вслед за тем с места поднялся Эрланд Крошка, спутник Карла. Свен и прочие помнили его еще по началу похода, но сейчас этот рослый, плечистый мужчина со светлыми волосами и широким веселым ртом держался с непривычной важностью. И в руках у него тоже была лира.
– Надо рассказать, – торжественно начал он, – что с самого начала лета Хельги-конунг был задумчив и печален. Но сколько люди ни просили его открыть причину, он не хотел этого делать. И лишь после того, как в Киев приехал Амунд плеснецкий и рассказал, что Грим сын Хельги пал в битве на Итиле, конунг сказал: «В начале лета видел я сон. И сон этот был таков».
Далее Эрланд взялся за струны и запел – голос у него оказался выше, чем когда он говорил обычной речью, но весьма приятен на слух.
Хельги рассказал о сне, в котором его сын прибывает в Валгаллу, уже после получения вести о его гибели, но в Киеве как-то само сложилось убеждение, что видел он его за несколько месяцев до того, что подкрепило его славу вещего князя.
Когда все рога были поднесены и выпиты, заговорили о новостях. Странствия сыновей Альмунда с войском уже всем были известны, но о новостях из Киева, привезенных Карлом, слышали только домочадцы Олава. Теперь сам конунг их и пересказал: свидетельство Амунда плеснецкого об исчезновении Грима, а также о том, как сам Амунд прорвался-таки через переволоку к Дону, одолев огромного поединщика-буртаса с «головой как котел и сплошь в железной чешуе».
– И теперь, – Олав оглянулся на Карла, – раз уж Грим-конунг погиб, Хельги киевский передал нам через Карла предложение… чтобы моя дочь Ульвхильд вышла за младшего сына Хельги, Рагнара.
За столами возбужденно загудели. Все взгляды устремились на Ульвхильд, но она осталась невозмутима: ей это уже было известно.
