Путь сквозь лес полностью

Жизнь Сэмюэла Джонсона

Для нескольких лиц, тесно или только косвенно связанных с делом, о котором ведется повествование, вечер четверга 30 июля был очень важен, хотя и очень немногие из них сознавали в этот момент, что приливная волна событий уже поднялась в полную силу.

19.25.

Одна из трех маленьких японок выглянула из-за плетеного, плохо перемещающегося занавеса и увидела, что зал полон: сто двенадцать человек, максимальное количество, разрешенное пожарным инспектором, увидела своего мужа Дэвида – Господи, благослови его! – там же в заднем ряду. Он настоял на том, что купит билеты на каждое из трех представлений, и этим совершенно осчастливил ее. Хотя не выглядел ли он немножко одиноким, не принимая участия в разговорах, которые гудели вокруг? С ним все будет в порядке – и она – она, сияющая и возбужденная, отошла от занавеса и присоединилась к остальным исполнителям. Да – за сценой было тесно, всего несколько квадратных ярдов, и сцена была крошечной; да – оркестр был любительский, совершенно неадекватный; да – приходилось просить у публики прощения за свет и довольно примитивные эффекты. Вместе с тем... вместе с тем вокруг была разлита магия сцены, магия искусства: несколько отличных вокалистов; отличный грим, особенно для леди; приятные костюмы; сверхподдержка жителей этой и соседних деревень; и блестящий молодой пианист, аспирант консерватории, у которого в ухе поблескивала громадная серьга, который мог спеть партии тенора из опер Генделя, как ангел. Аспирант проводил все ночи напролет в окрестных лесах, наблюдая за жизнью барсуков.

Да – адреналина в крови Кэти Майклс было в избытке, и те тревоги, от которых ограждает ее муж – или она его! – были полностью забыты с первыми резкими взмахами дирижерской палочки, призывающей к вниманию. Зал затих, и с первыми тактами увертюры опера "Микадо" началась. Она быстро взглянула в одно из зеркал: набеленная, черноволосая, с ярко-красными губами японская девушка смотрела на нее. Она знала, почему Дэвид считает ее такой привлекательной. Дэвид... конечно, он изрядно старше ее, и его прошлое ей не совсем известно. Но она любила его и готова для него на все.

19.50.

В полиции округа, в камере предварительного заключения, все еще оставались четверо подростков: двенадцати, четырнадцати и двое семнадцати лет. Все вместе, дружным коллективом, они представляли собой грозную силу в восточном Оксфорде, как ни посмотри, но каждый в отдельности здесь выглядел неважно. Довольно скоро после ареста вся бравада этого квартета рассыпалась в прах. Сержант Джозеф Роулинсон, глядя на одного из семнадцатилетних парней, видел перед собой нервного, упрямого и не очень хорошо владеющего речью малого. Пропали хвастовство и угрозы, щедро рассыпаемые в кабине полицейского фургона, когда его забирали из дома, – теперь же полиция отпускала его.

– Эти вещи были у тебя, сынок?

– Предположим, да.

Роулинсон аккуратно, одну за другой, поднимал их и передавал через стол: пятерка, один фунт, еще один, пятьдесят пенсов, несколько пенни, так? Расческа, сигареты "Мальборо", дешевая зажигалка, упаковка презервативов – остался только один, два талона на автобус, один голубой фломастер, так?

Угрюмо уставившийся перед собой парень промолчал.

– А это! – Роулинсон поднял дневник в красном переплете и быстро пролистал тесно разлинованные страницы, прежде чем положить его в свой карман. – Это мы придержим, сынок. Теперь подпишись вот здесь. – Он передал листок с машинописным текстом и показал пальцем на нижний край.

Десять минут спустя Филип Далей снова сидел в полицейском фургоне, на этот раз направляясь домой.

– Удивляетесь небось на них, сержант? – завел разговор один из констеблей, когда Роулинсон заказывал кофе в столовой.

– Гм-м... – Джо Роулинсону не хотелось особенно распространяться на эту тему: его собственный пятнадцатилетний сын за последние полгода стал таким "большевиком", что мать всерьез забеспокоилась.

– Ну а все же с этим – как его? – законом об угонах при отягчающих обстоятельствах. Штрафы без ограничений! Это заставит их немножко задуматься.

– Сначала их всех надо успокоить.

– Не слишком ли ты размяк, сержант?

– О нет! Я только тверже стал, – спокойно ответил Роулинсон и, взяв кофе, пошел к пустому столу в дальнем углу столовой.