Тётка посмотрела на Фёдора, улыбнулась, но ничего не сказала. Только головой покачала. Фёдор не стал больше приставать к ней. Он уже вдоволь насмотрелся на освобождённых людей. У каждого из них была своя нелёгкая жизнь в оккупации, своя беда. И мало кто остался в живых на этой выжженной земле, а тот, кто остался, никогда уже не сможет забыть это время. Великое горе витало над всей землёй, где побывал фашист. И далеко не у всех людей оставались силы на радость освобождения.
– За победу! За Новый год! За Родину! Ваня, за тебя! – неслись бесконечные тосты над праздничным столом.
В самый разгар веселья Фёдор вдруг встал и вышел. Никто и внимания не обратил на него. Мало ли куда человеку понадобилось отойти. Но, когда он появился, все развеселились ещё больше. В руках досужего заряжающего была настоящая тальянка.
– Ваня! Давай нашу. Чтобы до кишок пробрало, едрит….
Иван положил гармонь на колени, закинул на плечо потрёпанный от времени ремень, обвёл всех весёлым взглядом и так вдарил "Камаринского", что даже угрюмый Сан Саныч слез со скамейки и заходил вприсядку по избе, сотрясая стены. Угомонились солдаты только далеко за полночь, а рано утром всех подняли ни свет ни заря. И снова путь на запад. На сей раз поступил приказ командования продвигаться в район Новой Владимировки. Иван подцепил орудие к "Студебекеру", залез к расчёту в кузов, и покатили они к пункту назначения. Попадавшиеся на пути сёла и деревни были почти все выжжены дотла. Только печные трубы напоминали о том, что здесь когда-то кипела жизнь. На всём протяжении пути они не встретили ни одного гражданского человека. Да что человека. Собаки, и той не увидели.
– Каким же надо быть изувером, что бы такое сотворить, – думал Иван, смотря на руины. – Вроде бы тоже люди. Жили в своей Германии. У всех, поди, семьи есть. Что произошло? Откуда такая злоба взялась у них? В голове не укладывается.
В одном селе проезжали они мимо церкви. Древние стены, видевшие много на своём веку, были сплошь испещрены осколками снарядов. На ветхом куполе чудом ещё держался наклонившийся крест. Ограды не было. Вместо неё из сугробов торчали остатки кольев. На крыльце церквушки стоял тощий, длинный поп в чёрном облачении, серых валенках и простой шапке-ушанке. Длинная серая борода трепыхалась на студёном январском ветру, придавая попу вид древнего волхва из детских книжек. Одной рукой он опирался на сучковатую палку, а другой осенял крестным знамением проезжающих солдат. В слезящихся глазах священника стояла скорбь и радость. Он благословлял войско на ратный подвиг, как это всегда делалось на Руси. Солдаты молча смотрели на него. Кто-то даже снял шапку и, не стесняясь и не боясь, перекрестился. Все знали, куда и на что они идут, но не знали, вернутся ли.
Глядя на ветхую церковь, Иван вспомнил случай в Непотягове, когда дружок его, всё тот же Славка Дмитриев, штурмом взял заброшенную сельскую церковь, стоявшую в самом центре Непотягова. Это было летом, когда уже вовсю шла война. Отца Славки тогда уже забрали на фронт, и он со всем своим юношеским пылом тоже рвался воевать. Но пока вместо фронта, он забрался на самый верх церкви.
– Вижу Америку! Я вижу Америку, – неслось среди бела дня с купола церкви на все село.
Внизу, возле церкви, бегали люди размером со спичечный коробок. Забавно было наблюдать за ними с высоты птичьего полёта. Славка, держась за стропила, с восторгом вглядывался в знакомые с детства окрестности села. Вглядывался и не узнавал их. С купола все выглядело совсем иначе, чем с земли. Видно было даже соседнее село, куда он каждый вечер бегал в клуб. А вон за околицей родного дома дорога в город, да и сам город в дымке обозначился. Красота, да и только. Славка не раз пытался сюда забраться, но боязнь высоты каждый раз гнала его прочь от церкви. Он стеснялся свой нерешительности, мечтал доказать, что не боится ничего, тем более такой пустяковины, как высота. И только сегодня ему удалось переступить через свой страх.
Почему он кричал, что видит Америку, было непонятно даже ему самому, но ничего другого в тот момент на ум не пришло, а желание кричать было на тот момент ну просто непреодолимым. Гордость за свой подвиг переполняла его. Густые волосы на голове нещадно трепал поднявшийся ветер, рубаха надувалась пузырём. Из глаз текли слёзы. Славка почувствовал, что руки уже не в силах больше держать его на луковке, и он, оглядев напоследок село, стал медленно спускаться вниз. Встав на основание металлического переклада, на котором когда-то висело паникадило, он проворно спустился по цепи и спрыгнул на пол церкви. Сразу стало жарко. Славка огляделся. В храме было пусто, и только с обшарпанных стен сурово смотрели лики святых, словно осуждая отчаянного отрока за столь необдуманный и опасный поступок. Но Славке было всё равно, что думали о нём святые угодники. Довольная улыбка не сходила с его обветренного лица.
На улице Славку с восторгом встретили дружки, подбившие его на очередное, далеко не первое, безумство.