— Не тешьте свое самолюбие, полковник, еще как «не уступающую». Ничего общего с настоящей крепостью этот ваш укрепленный лагерь не имеет — вот что я вам скажу.
— Значит, вы уже видели ее? — хитровато блеснули глаза Хмельницкого. «Интересно, соврет или признается?» — прочитывалось в них.
— Видел. Мне удалось незамеченным проскользнуть между вашими сторожевыми куренями и проехаться по прибрежной возвышенности, с которой укрепления просматриваются довольно хорошо. Согласен, штурмовать их, форсируя днепровский рукав, будет очень трудно.
— То есть мои старания оказались не напрасными.
— Да, на островке ваши люди потрудились. До французских фортификаторов вам, конечно, еще далеко, но…
— Я не об острове и не о фортификаторах, а о том, чтобы мои сторожевые курени сделали вид, будто не замечают вашего появления. Благодаря чему вы смогли увидеть все, что захотели.
— Не поверю, что вы умышленно позволили мне превратиться в лазутчика.
— Один из моих разъездов заметил вас далеко от лагеря и тут же сообщил об этом. Теперь, надеюсь, вам будет, о чем рассказывать обоим Потоцким, а также польному гетману Калиновскому и королевскому комиссару Шембергу.
Несколько мгновений Радзиевский смотрел на полковника, не зная, как реагировать на его очередное признание, затем неожиданно рассмеялся.
Они смеялись вдвоем, искренне, дружески похлопывая друг друга по плечу, но положив, как водится, свободные руки на эфесы сабель.
— Оказывается, вы обманули меня, заявив, что тот, предыдущий, урок был последним, — молвил ротмистр на прощание.
— Приезжайте еще, ротмистр. У меня их припасено на все казусы и хитрости военной дипломатии.
Каменец встретил Гяура и его спутников проливным дождем. После каждого раската грома небо разламывалось на несколько обожженных молниями черепков, освящая землю новыми протоками весенней благодати. Холодные дождевые ручьи заливали каменистые склоны городских окраин, обрывистые берега реки и не поддающиеся ни ядрам, ни времени башни цитадели.
Встретившемуся им на пути трактиру «Семь паломников» воины обрадовались, как Ноеву ковчегу. Трактир в это предобеденное время был почти пуст, но хозяин его, Хаим Ялтурович, словно бы только их и ждал.
— Боже мой, и над плешивой головой бедного подольского еврея иногда, прошу прощения, восходит солнце, — подался он навстречу Гяуру с распростертыми объятиями. — Вы ли это, князь?! И снова, прошу прощения, к нам?! Сразу столько высокородных гостей — и все из Варшавы! Так я вас спрашиваю…
— В этот раз вы не ошиблись, Ялтурович, мы действительно прибыли из Варшавы, — улыбнулся Гяур, вспомнив, что любой высокородный проезжий сразу же становился для трактирщика Ялтуровича «гостем из Варшавы».
— Ялтурович, прошу прощения, ошибся только один раз в жизни, когда родился евреем. — Приземистый, основательно облысевший, в своем неизменном, расшитом узорами венгерском жилете, он суетился между столами, смахивал с них несуществующие крошки и все пытался усадить князя на «самое достойное» в его трактире место, которое сам еще не определил. — Во всех остальных случаях ошибались и продолжают ошибаться его враги. Потому что одни считают, что Ялтурович уже окончательно разорен и его уже давно нет; другие, наоборот, завистливо ворчат, что только Ялтурович в этом городе и есть — давно нет, прошу прощения, всех остальных.
— Так позвольте и им, этим другим, один раз в жизни ошибиться, — не удержался Гяур, усаживаясь, наконец, на то место, которое избрал сам. Причем избрал удачно, поскольку оно находилось у предусмотрительно зажженного камина, источавшего приблизительно столько же тепла, сколько «бедный подольский еврей» Ялтурович — слов.
Первой, с двумя графинами вина, появилась дочь трактирщика Руфина. С того времени, когда девушка безмятежно заигрывала с Гяуром, набиваясь к нему в любовницы, она непростительно похорошела, ошеломляя бравых вояк пышностью своей груди, округлостью бедер и миловидностью смуглого лица, обрамленного смолистыми завитками волос.
— Если кто-то решит жениться на этой подольской красавице, то должен делать это немедленно, — слегка подтолкнул полковник Улич локоть князя.
— Запоздалый совет.
— Я не о тебе, князь.
— Тогда сам и решайся.
— И не о себе. Так, вообще рассуждаю… Знаю, что через год она перезреет, как татарская дыня, ибо таков удел всех евреек, каковой бы красоты они ни были. Но год с ней еще можно поблаженствовать.
— Теперь я понимаю, почему Тайный Совет Острова Русов назначил моим советником именно тебя.
— Я плохой советник, поскольку позволил тебе, князь, растрачивать силы и кровь по чужим, вообще, по черт его знает каким, землям, все реже вспоминая о той земле, ради которой мы перешли когда-то на левый берег Дуная.
— Об этот мы поговорим в другой раз и конечно же не в трактире Ялтуровича, — пресек Гяур его дальнейшие рассуждения по этому поводу.
— Понимаю, сейчас мы говорим только о прелестях местной красавицы Руфины.
