– Это правда. Мне довелось встретиться с двумя или тремя мелкими бандами, когда я путешествовал на север по долине Артибонит. Они меня не тронули. Склонен предположить, потому что выглядел я ненамного лучше этих бедолаг. Мароны – это беглые рабы, – пояснил он. – Они бежали от жестокости своих хозяев и скрываются в горах под защитой джунглей.
– Вас они, скорее всего, не тронут. – Отец Фогден глубоко, со свистом затянулся, надолго задержал дыхание и неохотно выпустил дым. Глаза его налились кровью. Он прикрыл один из них, а другим взглянул на меня. – Непохоже, чтобы у нее было что грабить, а?
Штерн, глядя на меня, широко улыбнулся, но улыбка тут же исчезла: видимо, он счел вызвавшие ее мысли бестактными. Он прокашлялся и снова взялся за чашку с сангрией. Священник смотрел поверх трубки красными, как у хорька, глазами.
– Думаю, мне не повредит немного свежего воздуха, – сказала я, отодвигая стул. – И возможно, немного воды – умыться.
– О, конечно-конечно! – воскликнул отец Фогден. Он встал, заметно покачиваясь, и беспечно постучал трубкой о буфет, выбивая угольки. – Пойдемте со мной.
Воздух в патио и вправду был свежим и бодрящим, несмотря на какой-то гнилостный запашок. Я вдохнула полной грудью, с интересом глядя, как отец Фогден неловко пытается набрать ведром воды из источника в углу.
– Откуда вытекает вода? – поинтересовалась я. – Это ключ?
Каменный желоб был устлан мягкими щупальцами зеленых водорослей. Они слегка пошевеливались, что свидетельствовало о наличии течения.
На мой вопрос ответил Штерн.
– Вообще-то тут сотни подобных источников. Насчет иных говорят, будто в них обитают духи, но я не думаю, чтобы вы разделяли эти предрассудки.
Кажется, что-то в этих словах заставило отца Фогдена задуматься: он отставил наполовину наполненное ведро и, прищурившись, уставился на воду, пытаясь сосредоточиться на одной из множества сновавших там серебристых рыбешек.
– Что? – встрепенулся он через некоторое время. – Духи? Нет, никаких духов. До сих пор… О, погодите, совсем забыл. Хочу вам кое-что показать.
Он направился к встроенному в стену шкафу, открыл потрескавшуюся деревянную дверь и вытащил оттуда маленький узелок неотбеленного муслина, который осторожно сунул Штерну в руки.
– В прошлом месяце всплыла неведомо откуда у нас в источнике, – пояснил он. – Полуденное солнце убило ее, а я углядел и оттуда вытащил. Правда, боюсь, другие рыбы ее чуточку обгрызли, – добавил священник извиняющимся тоном, – но рассмотреть, что к чему, еще можно.
На тряпице лежала сушеная рыбешка, почти такая же, как и те, что во множестве шныряли в источнике. Но чисто белая. И слепая. По обе стороны округлой головы, там, где положено находиться глазам, имелось по небольшой выпуклости – и все!
– Думаете, это рыба-призрак? – спросил священник. – Мне это пришло в голову, когда упомянули духов. Но вот чего я в толк не возьму: какой такой грех могла совершить рыбина, чтобы заслужить проклятие существования в подобном виде, без глаз? Я это к чему… – Он снова прикрыл один глаз в своей излюбленной манере. – Считается, что у рыб нет души, а как, спрашивается, без души можно сделаться призраком?
– Мне это тоже кажется сомнительным, – ответила я и внимательно пригляделась к рыбешке, вызвавшей восторженное внимание натуралиста.
Кожа у нее была очень тонкой, полупрозрачной, так что просвечивали темные очертания внутренних органов и узловатая линия хребта. Чешуйки тоже были очень тонкими, изначально прозрачными, но затуманившимися при высыхании.
– Это слепая пещерная рыба, – объявил Штерн, почтительно постукивая по маленькой тупорылой голове. – Я такую видел только однажды, в подземном озере, в недрах пещеры, которую называют Абандауи, но и та скрылась, прежде чем я успел толком ее рассмотреть. Дорогой друг! – Он повернулся к священнику, его глаза сияли воодушевлением. – Могу я оставить ее себе?
– Конечно-конечно. – Священник великодушно махнул рукой. – Для меня-то пользы никакой: чтобы съесть, маловата, даже если бы мамасита решила ее приготовить, а она это делать не станет.
Он рассеянно обвел взглядом двор, пнув между делом подвернувшуюся курицу.
– Кстати, а где мамасита?
– Здесь, cabrón[31], где же еще?
Я не заметила, когда она вышла из дома, но эта низкорослая, запыленная, пропеченная солнцем женщина и впрямь была здесь – наполняла из источника второе ведро.
Тут мне в ноздри пахнуло какой-то плесенью или гнилью, и я непроизвольно поморщилась, что не укрылось от священника.
– О, не обращайте внимания, – сказал он. – Это всего лишь бедная Арабелла.
– Арабелла?
– Да, смотрите, что у меня здесь.
Священник отодвинул драную занавеску из мешковины, отгораживавшую уголок патио, дав мне возможность заглянуть туда.
По каменной невысокой ограде в длинный ряд были выставлены овечьи черепа, белые и гладкие.
– Видите, я не могу с ними расстаться. – Отец Фогден ласково похлопал по изгибу черепа. – А вот, видите, Беатрис, умница и красавица. Умерла еще малышкой, бедняжка.
Он указал на один из пары черепов, отличавшихся малым размером, но таких же белых и гладких, как остальные.
