– У вас тоже есть имя и все, что надо?
– Да, – кратко ответил Фергюс, предпочитая не вдаваться в подробности. – Меня зовут Фергюс.
При этих словах священник слегка нахмурился.
– Фергюс? Фергюс, Фергюс… Ладно, годится. И это все? Так не бывает. Должна быть фамилия.
– Фергюс! – повторил француз натянуто, поскольку это было его единственное имя, не считая имени Клодель, как его называли когда-то на родине.
Фергюсом Джейми назвал его в Париже двадцать лет назад, и до сих пор этого хватало. Но ведь и верно – у выросшего в борделе бастарда не было фамильного имени, которое смогла бы носить его жена.
– Фрэзер, – прозвучал за моей спиной низкий голос.
Фергюс и Марсали удивленно обернулись, и Джейми кивнул, а встретившись глазами с Фергюсом, улыбнулся.
– Фергюс Клодель Фрэзер, – четко, с расстановкой произнес он и, взглянув на Фергюса, поднял бровь.
Сам Фергюс выглядел ошеломленным: челюсть отвисла, глаза расширились и в тусклом свете сделались похожими на плошки. Затем он медленно кивнул, и лицо его зарделось.
– Фрэзер, – сказал он священнику. – Фергюс Клодель Фрэзер.
Отец Фогден откинул назад голову, обозревая небо, по которому плыл над деревьями светлый полумесяц, лелея в своей чаше черный шар луны, после чего с мечтательным видом снова воззрился на Фергюса.
– Ну вот и хорошо, – пробормотал он. – Теперь все в порядке.
Легкий тычок под ребра со стороны Мейтленда вернул его к действительности, заставив вспомнить о текущих обязанностях.
– О! Хм. Да. Муж и жена. Да, провозглашаю вас мужем и… Тьфу, неправильно, вы ведь не сказали, что согласны взять ее в жены, и кольцо бы надо надеть. У нее-то две руки, – услужливо подсказал он.
– Да, согласен, – произнес Фергюс.
До сего момента он держал Марсали за руку, но сейчас выпустил ее, поспешно полез в карман и выудил оттуда маленькое золотое колечко. Я сообразила, что он, должно быть, купил его еще в Шотландии и хранил до сих пор, потому что не хотел устраивать официальную церемонию, не получив благословения. Не от священника – от Джейми.
Когда он надевал колечко на палец невесты, на берегу царило молчание: все взоры были прикованы к маленькому золотому ободку и двум склонившимся одна к другой головам, светлой и темной.
Итак, она сделала это. Пятнадцатилетняя девчонка, вооруженная одним лишь упорством, добилась своего. «Я хочу его», – сказала она. И продолжала твердить это, несмотря на возражения матери, доводы Джейми, сомнения Фергюса и свои собственные страхи; вопреки тоске по оставшемуся в трех тысячах милях позади дому, лишениям, океанским штормам и кораблекрушению.
Она подняла сияющее лицо и встретила такое же сияние в глазах Фергюса. Глядя на них, я почувствовала, как невольно подступившие слезы затуманивают взор.
«Я хочу его».
Во время нашей свадьбы я о Джейми этого не говорила.
Я не хотела его тогда. Но с того времени мне довелось сказать это трижды: два раза в момент выбора на Крэг-на-Дуне и один раз в Лаллиброхе.
«Я хочу его».
Я хотела, чтобы он был со мной и ничто не могло встать между нами.
Джейми выразительно посмотрел на меня темно-голубыми, нежными, как море на заре, глазами.
– О чем думаешь, mo chridhe? – ласково спросил он.
Я сморгнула с ресниц слезы и улыбнулась ему, чувствуя его большие теплые руки.
– Что то, что сказано мной трижды, есть правда, – ответила я и, поднявшись на цыпочки, поцеловала его под продолжавшееся матросское ликование.
В свежем виде гуано летучих мышей представляет собой зеленовато-черную вязкую и склизкую субстанцию, а в высушенном – светло-коричневый порошок. И в том и в другом виде оно испускает едкий, заставляющий слезиться глаза запах мускуса, нашатыря и гнили.
– Сколько, ты говоришь, этой благодати берем мы на борт? – осведомилась я сквозь ткань, которой прикрывала нижнюю часть лица.
– Десять тонн, – ответил Джейми, чей голос прозвучал приглушенно по той же самой причине.
Мы стояли на верхней палубе, глядя, как рабы закатывали тачки с вонючим грузом на борт, после чего их содержимое отправлялось через открытый люк в кормовой трюм.
Тончайшие пылинки сухого гуано, разлетаясь над тачками, наполняли воздух вокруг нас обманчиво прелестным золотистым туманом, поблескивая и мерцая в лучах вечернего солнца. Тела людей, занимавшихся погрузкой, тоже были покрыты сплошным слоем этой пыли. Пот, струившийся по их обнаженным торсам, и слезы, беспрерывно лившиеся из раздраженных едкой взвесью глаз, проделывали в налипшей на щеки, грудь, бока и спину пыли темные бороздки, поэтому люди были разукрашены черными и золотыми полосами, словно какие-то экзотические зебры.
Стоило ветру повеять в нашу сторону, как Джейми потер тут же начавшие слезиться глаза и спросил:
– Англичаночка, не знаешь, как лучше кое с кем посчитаться?
– Нет, но если в качестве кандидата у тебя на уме Фергюс, я с тобой заодно. Как далеко до этой Ямайки?
