— Перконс с нами! Перконс! — князь Локер, спешившись с остальными, громко подбадривал своих воинов, сражаясь в первых рядах. Прикрываемый щитами дружинников, одним из первых он взобрался на стену и сейчас рубился одновременно мечом и топором, не обращая внимания на свистевшие вокруг копья и стрелы. Справа от него ворота трещали под ударами тарана, пока все новые курши переправлялись через реку — кто по наспех набросанным мостам, кто вплавь или даже вброд, где река обмелела. Казалось, еще немного — и курши ворвутся в Сиборг, вырезая и разрушая все и всех.
— Умри, предатель! — Локер метнулся к Альву, вскидывая меч и со страшной силой обрушивая его на голову гута. Прочный шлем выдержал, но оглушил хольдара, что, пошатываясь, неверными шагами отступил, чуть ли не упав со стены. Князь куршей, расхохотавшись, кинулся добить гута — и столкнулся с Херульвом, вовремя заметившим угрозу хозяину Сиборга. Локер, завидев фриза, расхохотался и метнулся вперед, вскидывая топор. Залитый своей и чужой кровью, скалясь белыми зубами в спутанной бороде, куршский князь теснил принца к стене, на которую карабкались все новые захватчики, отчаянно вопя и размахивая оружием.
— Не в добрый час твои боги привели тебя сюда, фриз, — выдохнул Локер, — ты так и не понял, что ведьма-шлюха послала тебя на смерть? Я сам принесу твою голову в святилище Поклуса.
Херульв не тратил время на разговоры, сосредоточившись на защите, и дожидаясь любой ошибки Локера. И ему это удалось — уже поверивший в свою победу, куршский князь на миг раскрылся и фриз, метнувшись вперед, словно змеиным жалом, ударил мечом Асбрана. Подаренный богом клинок рассек кольца кольчуги, плоть и кости Локера, разрубил ему позвоночник и вышел из спины. Выронив топор и выпучив глаза, курш повалился на колени, из распахнутого в беззвучном крике рта выплеснулся поток алой крови. Херульв поставил ногу на плечо курша и, упершись о него, с силой выдернул свой меч из вражеской плоти.
— Жаль, что я не смогу отвезти твою голову Риссе, — сказал он, — но раз ты пал от моей руки, она теперь может призвать твою душу, чтобы ты служил ей и после смерти.
Он и сам не знал, что за внезапное наитие побудило его высказать эту выдумку, но Локер, похоже, поверил — в стремительно гаснувших глазах мелькнул дикий ужас. С таким выражением курш и умер, повалившись на залитую кровью землю. Курши, заметив гибель своего князя горестно взвыли, тогда как гуты, фризы и даны, воодушевленные этой победой с новыми силами кинулись в бой. Все новые и новые тела валились под стены Сиборга, постепенно запруживая реку, что мало не выходила из берегов от переполнявших ее крови и трупов.
— Херульв!!!
Знакомый голос, раздавшийся с другого конца городка, донесся до фриза, когда курши уже откатились от стены и кинулись в бегство, погибая десятками и сотнями под градом стрел, а то и просто утонув в реке. Так что теперь принц мог уже уделить внимание и той стене, что прикрывала город от нападения с моря и где оборону держали Стюрмир и Кнуд. Здесь курши, не сумев даже взобраться на стены, засыпали город горящими стрелами и, как бы не старались защитники Сиборга, заливать их водой, все же ряд домов уже полыхнул заревом пожарищ. Пока гуты и фризы старались потушить костер, курши выбрались на берег и вскоре морские ворота затрещали под ударами таранов. Херульв, собрав всех своих воинов, подоспел вовремя — как раз, когда ворота уже рушились и курши почти ворвались в город. Жестокая битва закипела под стенами городка, чаша весов клонилось то в одну, то в другую сторону, и лишь когда от руки Кнуда пал Трейнис, — еще один из вождей куршей, — а Альв, отойдя от своего ранения, собрал гутов и поспешил на помощь, нападавшие, наконец, дрогнули, отхлынув к своим лодьям. Солнце уже клонилось к закату, когда стало ясно, что очередная попытка взять Сиборг провалилась, а курши позорно бежали от его стен.
В глубине леса, на поляне, окруженной высокими дубами, в черном плаще стоял сигонот. Холодные глаза бесстрастно смотрели на распростертое на земле тело человека: выпотрошенное, словно охотничья добыча, со сложенными рядом внутренностями. Кровь стекала в огромную яму, в которой копошились, прыгали, переползали друг на друга всевозможные гады — змеи, жабы, ящерицы. Они появлялись словно из ниоткуда — хотя на поляне, кроме самого жреца, не было не единого живого существа, в яму, чуть ли не каждый миг шлепалось очередное скользкое тело. Тонкие губы жреца шептали одно имя за другим — и каждый в яме появлялись все новые извивающиеся твари. Несколько костров горело по краям поляны, а под сенью самого большого из дубов стоял идол — вырезанный из потемневшего дерева старик с кривым посохом в руке и человеческим черепом под ногами. У подножья идола также что-то ползало, но в сгустившихся сумерках так и нельзя было понять, — что.
