Душная арабская ночь спускалась над Карфагеном и сухой южный ветер дул из пустыни, заметая улицы древнего города песчаной бурей. Вали Ифрикии, Аль-Фадл ибн Раух, невысокий сухопарый мужчина с черной бородой, одетый в цветастый халат и алые туфли с загнутыми носками, стоял сейчас у окна собственного дворца и с тоской смотрел на медленно гаснувшие окна домов. С вершины мечети доносился затихающий крик муэдзина, сзывающего народ на ночную молитву, но этот призыв перекрывал мерный рокот моря, почти не видного в сгущавшихся сумерках и набежавших на небо тучах, скрывших тонкий серп нарождавшейся Луны. Дурной знак — хоть и грешно правоверным верить в приметы, — но как не закрасться тревоге, когда с небес исчезает один из ярчайших символов всего учения Пророка, да пребудет с ним мир. Усилием воли отогнав дурные мысли, Аль-Фадл опустился на колени, обратившись лицом на восток, и забормотал слова иши.
— Сами а-ллаху лиман хамидах. Раббана ва лякяль-хамд…
Он не любил этот город — слишком многое в нем напоминало о не столь уж и давнем прошлом, когда Карфагеном владели неверные. Однако, с тех пор как берберы-хариджиты захватили Кайруан — подлинно арабскую столицу Ифрикии, его вали, ведущие долгое и тяжелое противоборство не только с берберскими мятежниками, но и с собственной гвардией — джундом, — были вынуждены перебраться в этот город. Сейчас Аль-Фадл просил Аллаха, как можно скорее разрешить все склоки между правоверными, дабы он мог поскорее вернуться к садам и дворцам Кайруана. Здесь же, вблизи от моря, вали чувствовал странную тревогу — с тех пор как и сюда донеслись вести о свирепых светловолосых пиратах, на службе у проклятых румов. И хотя все военачальники заверяли вали, что флот правоверных надежно защитит город от любого нападения, тем не менее, сосущая под ложечкой тревога не оставляла его в покое.
Закончив молитву, Аль-Фадл встал с колен и обернулся к собственному ложу, стоящему в глубине опочивальни. Там, с набитых нежнейшим птичьим пухом подушек и шелковых перин, на него с ненавистью и испугом смотрела новая наложница из его гарема — молодая красивая девушка, синеглазая, как и эти варвары с севера. На этом, впрочем, сходство и исчерпывалось: длинные черные волосы волной ниспадали на ее спину, доставая до талии, а точеные черты красивого личика выдавали чистейшую эллинскую кровь. Полупрозрачное одеяние не скрывало, но подчеркивало стройные ноги, молодую полную грудь и тонкую талию. Глядя на эту девушку Аль-Фадл почувствовал как все дурные предчувствия отступают перед поднимавшимся желанием и он, скинув с плеч халат, залез на кровать, как и раньше, только сильнее распаляясь от бессильной ненависти, извивавшейся под ним рабыни.
И в этот миг до его слуха донеслись тревожные голоса, переходившие в панические вопли, топот ног и лошадиных копыт, а вслед за этим — воинственные кличи на незнакомом языке. Забыв о девушке вали метнулся к окну — как раз, чтобы увидеть, как море и прибрежные дома озаряет яркое пламя от полыхавшего арабского флота.
Под покровом ночи и ненастной погоды драккары фризов подошли почти вплотную к Карфагену, после чего северяне, пробравшись на берег, вырезали всех часовых, наблюдавших за входом в Карфагенское озеро. Затем фризы подняли цепи преграждавшие путь в гавань и вошедшие в «озеро» ромейские дромоны обрушили потоки греческого огня на арабский флот.
— Один! Один и Ньерд! — Херульв, с мечом Асбрана наголо, шел впереди своего отряда, рубясь направо и налево, кромсая сарацинов словно матерый вепрь, ворвавшийся в свору брехливых собак. И столь же свирепо рубились и его воины — фризы, даны, готы, — всем своим видом наводя ужас на сарацин. Ифрикийский джунд, разодранный внутренними дрязгами, ослабленный постоянными стычками с берберами, наконец, просто не ожидавший столь дерзкого нападения, сопротивлялся недолго, дрогнув после первого же натиска северных варваров. Тем более, что за ними, с криками «С нами бог!» уже чеканили шаг ромейские скутаты, прикрывшиеся большими овальными щитами, сражавшие сарацинов своими мечами-спатами и длинными копьями. А вдоль берега моря неспешно двигались византийские дромоны, что забрасывали город огненными снарядами из катапульт — и по всему Карфагену тут и там вспыхивали алые цветы пожарищ и в ночное небо, под испуганные крики арабов, поднимался черный дым.
Лишь у стен дворца вали воины джунда попытались перегруппироваться и отбросить наступавших ромеев и варваров от резиденции своего владыки.
