Однако и северяне впечатляли греков — за время прохождения через гавань Херульв постоянно чувствовал множество испуганно-любопытных взглядов с берега и других судов. Торговцы, рыбаки, военные моряки — все хотя бы на миг бросали свои занятия, чтобы поглазеть на диковинные корабли со скалящимися с носов драконьими головами и правивших ими рослых светловолосых воинов с голубыми глазами. Феофил, судя по всему, разделял опасения своих земляков — недаром он еще в Херсоне предложил Херульву стать гостем на его корабле. Фриз согласился, хотя и понимал, что становится своего рода заложником — греки боялись, что его воины могут не удержаться, чтобы разграбить какие-то византийские владения и желали уберечься столь немудреным способом. Херульв не противился, — раз уж в Миклагард нельзя попасть иначе, — он согласен был потерпеть этот недолгий плен. Со своими людьми он виделся по время ночных стоянок на суше, а днем вновь поднимался на борт дромона. Тем более, что Феофил вел себя весьма обходительно, — неплохо знавший готский язык он с горем пополам объяснялся с фризом на гутском, — и Херульв за терпким красным вином и обильными яствами, коротал вечера, рассказывая о своих приключениях, старательно обходя самые невероятные стороны своего похода. Нечего было пугать столь гостеприимного хозяина иными подробностями — Херульв видел, что Феофила, несмотря на все его радушие, и так коробит нахождение рядом с закоренелым язычником.
В Миклагарде они несколько дней простояли в гавани: Феофил добился того, чтобы время от времени северным варварам дозволялось выходить в город — во всесмешении народов Миклагарда, в разы превосходящим многолюдье Волина, они не так уж и выделялись. Конечно, весь отряд Херульва никто бы не выпустил — самое больше это позволялось пятнадцати-двадцати воинам, причем у каждого из них на входе в город отбиралось оружие. Единственное исключение было сделано для меча Асбрана, который Херульв наотрез отказался выпускать из рук и Феофил, имевший знакомства средь городских стражей, уговорил их сделать для своего гостя исключение. Только что не разинув рты, фризы и даны ходили вдоль бесчисленных рядов, очень скоро став любимцами здешних торговцев — за то что тратили серебро направо и налево на каждую понравившуюся безделушку. Они заходили и в великие храмы, восторгаясь роскошью золотого убранства от блеска которого мало что не слепило глаза. Созерцали они и величественные колонны, носившие имена великих конунгов Рума, когда власть Миклагарда простиралась чуть ли не на весь мир. Впрочем, зоркий глаз Херульва приметил и признаки упадка у этих свидетелей былой славы — словно одряхлевшие великаны, брезгливо созерцавших копошившихся у их ног ничтожных карликов. Уже тогда Херульв начал понимать, что за блеском и величие Миклагарда таится нарастающий упадок, вслед за которым поднималась и алчность молодых хищников, все более тесным кольцом сжимавшимся вокруг слабеющего исполина. Неудивительно, что дельные люди, вроде Феофила, готовы были поставить на службу империи любой меч, способный защитить Миклагард от все множащихся врагов.
А о том, что врагов хватало Херульв узнал еще когда они беседовали с Феофилом на борту дромона. С юга и востока на греческие владения надвигались сарацины — сородичи тех, с которыми дорестадские купцы торговали в Кордобе. В Италии ромеев теснили лангобарды, взявшие в кольцо своих владений сам Рим, ну, а на севере имперским владениям угрожали кочевники — болгары и хазары. Сама же империя переживала нелегкие времена: ее терзали непонятные Херульву раздоры между поклонниками Распятого Бога, — язычнику было сложно уразуметь суть распрей между иконопочитателями и иконоборцами, — правил ромеями молодой император Константин, недавно вступивший в годы зрелости, против которого отчаянно интриговала, не желавшая отказываться от столь долго принадлежавшей ей власти, его собственная мать, императрица Ирина и подвластные ей евнухи.
