Трое мужчин согласно кивали, слушая эту гневную речь. Никто не знал, — а если и догадывался, то предпочитал держать свои мысли при себе, — что Ириной, помимо жажды власти двигала еще и обида: не только матери, оскорбленной непокорным сыном, но и отвергнутой женщины, обманувшейся в своем влиянии на молодого мужчину. Лучше всего эту ее ревность уловил Ставракий.
— Он не просто язычник, — заметил евнух, — но еще и упорствует в своем идолопоклонстве, раз из всех женщин в империи он выбрал именно ту, что и по сей день кланяется олимпийцам — а мы знаем, что таких найти в нашей державе очень нелегко. Но в этом и его слабость — если он увидит ее с ножом приставленным к горлу, станет ли он и дальше защищать так рьяно басилевса?
— Думаешь, что этот дикарь так уж предан своей случайной подруге? — покривил губы Вардан Турк, — он же варвар, у него таких и дома, наверняка полно.
— Возможно, — кивнул Ставракий, — но в его отряде немало маниотов, из того же клана. И если он не сможет ее защитить — их преданность может и пошатнуться.
— Может и так, — пожал плечами Вардан, — но я бы не рассчитывал только на это. И вообще все эти ваши козни не заменят одного решительного прямого удара. В армии немало тех, кто думает так же как мы, хотя большинство и преданы Константину, несмотря ни на что. Но, думаю, я бы смог собрать достаточно людей, чтобы разом захватить в плен басилевса, перебив всех этих варваров.
— Хорошо, — кивнула Ирина, — что же до вас, Святейший Владыка…
— Горько и несоразмерно моему сану, мне вмешиваться в козни земных владык, — с горечью покачал головой патриарх, — но, видит Бог, что своим браком Константин сам вынес себе приговор — ведь он оскорбил не только меня, но и всю нашу Церковь. Уже сейчас бунтуют монахи Вифинского Олимпа, порицая и императора и меня за то, что я не проявил должной твердости, чтобы противостоять этому браку. Недовольны и священники и миряне и новая смута может разразиться в любой миг, если Константин и дальше будет упорствовать в своем заблуждении. А потому клянусь Ранами Спасителя, что сам отпущу грехи всем, кто будет участвовать в этом постыдном деянии — и сам призову клир помочь любимой Богом императрице Ирине снова взойти на трон.
— Благодарю Владыка, — Ирина истово припала к протянутой к ней сморщенной длани, — Господь свидетель — с тяжелым сердцем я восстаю против сына, но Он же видит — я не могу сейчас поступить иначе. И если мои грехи окажутся слишком велики для Божьего прощения и мне будет суждено гореть в аду — я буду гореть в аду ради Империи.
В нескольких кварталах от Большого Дворца, близ рынка аргиропратов, в небольшом доме, что приобрел Херульв для молодой жены, Горго не находила себе места. Меряя шагами небольшую комнату, хватаясь то за одно, то за другое дело и тут же бросая его, она нервно хрустела пальцами, вся изведясь от беспокойства. Что-то назревало в Городе — нечто тревожное, гнетущее, сводящее с ума своей неопределенностью. Горго уже знала похожее ощущение: даже сарацинские набеги и стычки со славянами на ее родине считались меньшей бедой, чем распри маниотских кланов. Именно в одной из таких дрязг Горго и выкрали соплеменники, когда она неосторожно вышла за стены отцовской крепости, чтобы продать сарацинам. Но кровная месть и войны кланов в Майне были не более чем жалкими потугами на ту сеть интриг и заговоров, что оплела Константинополь. Горго чувствовала разлитое в воздухе напряжение: и в поведении мужа, что специально отселил ее из дворца, укрыв в этом доме, и по разговорам на рынке и просто на улицах, где чуткий слух девушки то и дело ловил обрывки крамольных бесед. И, хотя Горго, продолжая сохранять верность своим богам, ни разу не посетила церковь, она все же догадалась, что источник этих слухов — именно столичные храмы и служащие в них попы. Злые языки особенно разболтались после того, как император покинул столицу, отправившись в поход на болгар, взяв с собой и Херульва с его отрядом. Вскоре долетели вести о жестоком поражении Константина в горах Гемимонта — и с новой силой поползли слухи о том, что Бог наказывает басилевса за новый брак. Сама же Горго, молясь своим богам и богам мужа о возвращении Херульва из болгарского похода, живым и невредимым, одновременно и страшилась его, понимая, что здесь ее супруг может оказаться как бы не в большей опасности, чем на войне.
Громкий стук в дверь прервал тревожные мысли Горго.
— Кто там? — нервно выкрикнула она.
— Именем императора, — послышался из-за двери грубый голос, — открывай дверь, безбожница!
— Басилевс уже в городе? — произнесла Горго, пятясь к двери, — а что мой муж?
