Собор Святой Софии сейчас полнился народом: все придворные басилевса с показным благоговением внимали словам священника, украдкой морщась от запаха ладана, которым, казалось, пропитался весь собор и щурясь от света множества свечей, отражавшихся в блестящем золоте икон и священных сосудов. Если кто и недоумевал о том, что венчание молодого императора устроил доселе малоизвестный пресвитер Иосиф, то это недоумение, а может, даже и недовольство, он предпочитал держать при себе. Молчал и патриарх Тарасий, демонстративно подпирая собой стену, поджав губы и неодобрительно смотря на шествующую перед ним свадебную процессию. Столь же сдержанно смотрела и стоявшая рядом с патриархом императрица Ирина, что, выказывая неодобрение сыну, нарядилась в одежды нарочито темных цветов, будто явилась не на свадьбу, а на похороны. Впрочем, молодой император, казалось, вовсе не замечал неодобрения своей матушки и духовного пастыря: облаченный в императорские одежды, он величаво шествовал к алтарю. Рядом ступала молодая девушка с огромными черными глазами и густыми волосами, перевитыми золотыми нитями, унизанными жемчугом. Четыре служанки поддерживали за невестой подол роскошного платья из белоснежного шелка, украшенного золотым шитьем и усыпанного множеством самоцветов.
Священник, в одеянии усыпанном золотом и серебром, стоял у алтаря, поджидая венценосную пару. Вот Константин и его избранница опустились на колени перед алтарем и пресвитер Иосиф начал произносить заученные фразы.
Херульв вместе со своими людьми стоял у входа — вера Распятого не позволяла входить в его храм с оружием, так что северяне сейчас несли стражу у дверей Святой Софии. Самому фризу было не по душе, что он терял басилевса из виду, но что поделаешь — спесивым ромейским патрикиям и без того сильно не нравилось присутствие закоренелого язычника рядом со святая святых империи. Однако смиряться приходилось — после победы при Киликийских Воротах Константин настолько впечатлился стойкостью Феряжской Тагмы, что, недолго думая, издал указ о создании на ее основе своей личной гвардии — преемника прежнего Арифмоса. И теперь, нравилось это кому или нет, они несли стражу у ворот Святой Софии: хотя Херульв постарался расставить своих воинов так, чтобы они не очень бросались в глаза, не заметить рослых светловолосых воинов в блестящих кольчугах и алых плащах, расшитых серебром, было невозможно. Сами же варвары, казалось, вовсе не замечали одновременно неодобрительных и любопытных взглядов, которыми их окидывали здешние зеваки, стопившиеся перед церковью в надежде на благодеяния от молодого императора.
Но вот за спиной Херульва послышались возбужденные голоса, шаги множества ног и шелест одеяний, когда на порог собора, наконец, вышел Константин со своей супругой — молодой императрицей Феодотой, красавицей одной из знатнейших семей империи. Позади императора шли, сверля его спину тяжелыми взглядами, императрица Ирина, патриарх Тарасий и дромологофет Ставракий. Император же, казалось, по-прежнему, словно не замечал немого укора в этих взглядах.
— Радостный день для меня, а значит и для всего Града Константина, — сказал басилевс, собравшейся перед храмом толпе, — в честь моей свадьбы и великой победы над сарацинами повелеваю устроить на ипподроме великие скачки!
