17 марта Пушкин записал в дневнике: «Много говорят о бале, который должно дать дворянство по случаю совершеннолетия государя наследника… Праздников будет на полмиллиона. Что скажет народ, умирающий с голода?» «Все эти праздники просижу дома, – писал поэт жене. – К наследнику являться с поздравлениями и приветствиями не намерен; царствие его впереди, и мне, вероятно, его не видать». На балу в доме Нарышкина Пушкин не был, но, зная, что Наталье Николаевне это интересно, сообщал некоторые подробности. «…Завтра будет бал, на который также не явлюсь. Этот бал кружит все головы и сделался предметом толков всего города. Будет 1800 гостей. Расчислено, что, полагая по одной минуте на карету, подъезд будет продолжаться 10 часов; но кареты будут подъезжать по три вдруг, следственно время втрое сократится. Вчера весь город ездил смотреть залу, кроме меня». И через день: «Вчера был наконец дворянский бал. С шести часов начался подъезд экипажей. Я пошел бродить по городу и прошел мимо дома Нарышкина. Народу толпилось множество. Полиция с ним шумела. Иллюминацию приготовляли. Не дождавшись сумерек, пошел я в Английский клоб…»
Можно смело утверждать, что никакие затеи в тогдашней жизни столицы не требовали для своей подготовки таких средств и усилий такой массы людей в Петербурге и вне его, как постоянные увеселения и церемонии при дворе.
Огромная и сложная организация, именовавшаяся царским двором, являлась непременной принадлежностью Петербурга. Многолюдство и пышность двора должны были подчеркивать богатство и величие владельцев Зимнего дворца.
Высший привилегированный штат императорского двора состоял более чем из 400 человек, и, кроме того, царскую фамилию и ее дворцы обслуживали тысячи людей различных званий и профессий. Не случайно Николай учредил Министерство двора, не уступавшее по числу служащих другим министерствам империи. Был свой двор еще у императрицы – 330 человек и у наследника – 11. Имелись свои штаты у великих князей и княгинь.
Содержание придворного штата и дворцовой челяди обходилось в колоссальные суммы. Но это не смущало ни Александра, ни Николая. «Петербург занят преобразованием в костюме фрейлин и придворных дам, – сообщал современник в ноябре 1833 года. – Придумали новый, как говорят, национальный костюм, который эти дамы будут обязаны носить в дни больших выходов при дворе. Это нечто вроде офранцуженного сарафана из бархата зеленого цвета – для статс-дам, и пунцового – для фрейлин». Хотя фрейлины и статс-дамы принадлежали ко двору царицы, мысль о введении дамских мундиров несомненно принадлежала самому Николаю I. Затея обернулась новыми, весьма значительными тратами.
«Осуждают очень дамские мундиры – бархатные, шитые золотом – особенно в настоящее время, бедное и бедственное», – записал в своем дневнике Пушкин.
Для Петербурга 1830-х годов чрезвычайно характерна была та огромная роль, которую царь отводил своему двору. При скудости тогдашней русской государственной жизни Николай придавал дворцовым церемониям, приемам, праздникам вид важнейших событий.
Придворные собрания разделялись на утренние и вечерние. На утренние собрания для принесения поздравлений «их величествам» и «их высочествам» в высокоторжественные дни являлись фрейлины, камер-фрейлины, статс-дамы, высшие чиновники, генералы, штаб- и обер-офицеры, члены дипломатического корпуса. На вечерние собрания приглашались только высшие придворные чины, иногда артисты и люди, известные императору и высочайшей фамилии по уму и познаниям.
С особым блеском и роскошью давались придворные балы.
1 января 1834 года Пушкин записал в дневнике: «Третьего дня я пожалован в камер-юнкеры (что довольно неприлично моим летам). Но двору хотелось, чтобы Наталия Николаевна танцевала в Аничкове». На балах во дворце могли бывать только лица чиновные или имевшие придворное звание. При дворе не было места ни Пушкину-поэту, ни Пушкину – общественному деятелю, и Николай не придумал ничего лучшего, как записать его в царедворцы, присвоив ему младшее придворное звание как заурядному безвестному дворянскому юнцу.
Это придворное звание обязывало Пушкина являться в Зимний и Аничков дворцы, надев ненавистный ему камер-юнкерский мундир. «6-го бал придворный (приватный маскарад). Двор в мундирах времен Павла I. Граф Панин (товарищ министра) одет дитятей. Бобринский Брызгаловым (каштеляном Михайловского замка; полуумный старик, щеголяющий в шутовском своем мундире, в сопровождении двух калек-сыновей, одетых скоморохами. Замеч. для потомства). Государь полковником Измайловского полка, etc. В городе шум, находят это все неприличным». Это строки из дневника Пушкина в январе 1835 года.
По воспоминаниям, граф Панин был высокого роста и худощав – в детском костюмчике он, несомненно, выглядел чрезвычайно карикатурно. Вероятно, под стать ему были и другие ряженые.
