Шутовские маскарады давались в царском дворце нередко. Царский дворец превращался в заурядный барский дом, где челядь и многочисленные кормимые хозяином гости всячески изощрялись в шутовстве и дурачествах, дабы угодить богатому барину, а он ни от чего другого не чувствовал такого удовольствия, как от этого заискивания и унижения окружающих.
«Государю неугодно было, что о своем камер-юнкерстве отзывался я не с умилением и благодарностью, – записал Пушкин в дневнике 10 мая 1834 года. – Но я могу быть подданным, даже рабом, но холопом и шутом не буду и у царя небесного».
Рядом с этой записью есть несколько других, как нельзя лучше демонстрирующих решимость поэта совершенно отстраниться от всех затей придворного холопства.
«28 ноября.…Я был в отсутствии – выехал из Петербурга за 5 дней до открытия Александровской колонны, чтоб не присутствовать при церемонии вместе с камер-юнкерами – своими товарищами…
5 декабря. Завтра надобно будет явиться во дворец. У меня еще нет мундира. Ни за что не поеду представляться с моими товарищами камер-юнкерами, молокососами 18-летними. Царь рассердится, – да что мне делать?..
…Я все-таки не был 6-го во дворце – и рапортовался больным. За мною царь хотел прислать фельдъегеря или Арнта».
В бальных залах дворца Пушкин был чужим. С завсегдатаями этих залов отношения его не могли не стать открыто враждебными. Именно резкий контраст между теми физиономиями, которые видел поэт в этих залах, и теми почитаемыми и дорогими ему «знакомыми образами», которые смотрели на него с портретов галереи 1812 года – Кутузов, Раевский, Денис Давыдов, Ермолов, Инзов, Барклай-де-Толли, – могли внушить ему мысль стихотворения «Полководец», посвященного Барклаю-де-Толли. Стихотворение это Пушкин закончил строками:
О люди! Жалкий род, достойный слез и смеха!Жрецы минутного, поклонники успеха!Как часто мимо вас проходит человек,Над кем ругается слепой и буйный век,Но чей высокий лик в грядущем поколеньеПоэта приведет в восторг и в умиленье!Эти строки поэт относил не только к Барклаю-де-Толли, но и к самому себе.
Постоянная вражда между поэтом и «жрецами минутного», светской чернью, в окружении которой он вынужден был жить, неминуемо должна была привести к открытому столкновению. Так это и случилось в январе 1837 года.
* * *В этот день петербургские газеты не отметили никаких значительных событий. Сообщали о награждении орденом управляющего Третьим отделением, объявляли о «высочайшем благоволении» за ревностную службу нескольким жандармским офицерам. Рассказывали о пробных поездках по железной дороге до Царского Села. Извещали о представлении четырех водевилей в Александринском театре, драмы «Жизнь игрока» в Михайловском и оперы «Бронзовый конь» в Большом…
Этот день – 29 января 1837 года – был последним днем жизни Пушкина.
За три месяца до того, в октябре 1836 года, поэт писал П. Я. Чаадаеву: «Нужно сознаться, что наша общественная жизнь – грустная вещь. Что это отсутствие общественного мнения, это равнодушие ко всякому долгу, к справедливости и истине, это циничное презрение к человеческой мысли и достоинству – поистине могут привести в отчаяние».
В этих пушкинских словах резко и верно нарисована физиономия русского дворянства времен Николая I. Поэт говорит о той среде, в которой он жил. Окруженный светскими вертопрахами и интриганами, расчетливыми карьеристами, тупыми солдафонами, Пушкин воплощал свободную мысль и человеческое достоинство. Все, что делал он, все, что он говорил и писал, исполнено стремлением к справедливости и истине.
