Нередко после занятий, отпустив учеников, я долго оставалась в классе наедине с бледной подавленной женщиной, чье имя в переводе означало «Неуловимый аромат». Ученица она была старательная и внимательная. В чтении и переводе английских фраз и предложений успехи делала впечатляющие. Только нетерпеливые пытливые взгляды выдавали в ней детскость натуры; все остальное – поведение, выражение лица – говорило о зрелости и тревожном состоянии ума. Она давно находилась в немилости у своего господина и теперь, ни на что уже не надеясь, полностью отдалась своей любви к сыну, которого она родила королю в более юные и счастливые годы. В этом маленьком принце, которому было лет десять, я наблюдала застенчивость и выдержку, присущие его матери, на которую он был поразительно похож. Не хватало ему только задумчивой грусти, делавшей ее столь привлекательной, и гордости, запрещавшей ей говорить о прошлом, хотя история ее ошибок и заблуждений весьма трогательна.
Два раза в неделю я навещала эту женщину в ее резиденции [81], ибо я была в долгу перед ней за ту неоценимую помощь, что она мне оказывала в изучении сиамского языка. Как-то придя к ней во второй половине дня, ее саму я дома не застала. Там был только маленький принц, с грустным видом сидевший у окна.
– Где твоя мама, милый? – спросила я.
– У Его Величества, наверно. Наверху, – ответил он, все так же с беспокойством глядя в одну сторону, словно высматривал ее.
Весьма необычные обстоятельства для моей печальной одинокой подруги. В тот день домой я вернулась, так и не позанимавшись сиамским языком.
На следующее утро, вновь проходя мимо ее жилища, я увидела, что ее сын, как и в прошлый день, сидит у окна и смотрит в ту же сторону. Только лицо у него было тоскливое и уставшее. Я справилась у мальчика про его мать. Выяснилось, что домой она не возвращалась. В павильоне я встретила леди Талап. Взяв меня за руку, она сообщила, что Неуловимый Аромат попала в беду.
– Что случилось? – осведомилась я.
– Она в тюрьме, – зашептала леди Талап, привлекая меня ближе к себе. – Она не столь благоразумна, как вы и я. – В голосе Талап слышались ликование и страх.
– С ней можно увидеться? – спросила я.
– Да, да! Если подкупите тюремщиков. Только больше одного тикаля каждому не давайте. Они потребуют два, но вы дайте только один.
В павильоне, служившем часовней для женщин гарема, священнослужители читали молитвы и проповедовали, цитируя тексты из священной книги Будды «Сасанах Тай» («Религия свободных»). Дамы внимали им, сидя на бархатных подушках со сложенными перед собой ладонями. Перед каждой стояли ваза с цветами и две зажженные благовонные свечи. Здесь служба проводилась ежедневно и по три раза на день во время буддийского великого поста. Священнослужители приходили в павильон в сопровождении амазонок, и два воина, вооруженные мечами и дубинками, стояли на страже до окончания службы. Они же сопровождали священнослужителей во дворец и во второй половине дня, когда те приходили окропить его обитателей освященной водой.
Покинув священников с их молитвами и песнопениями и гаремных дам, в восхищении бьющих поклоны, я направилась в дворцовую тюрьму. По пути миновала молодую мать со спящим малышом, девушек-рабынь, играющих в
Если читателю когда-либо случится по доброй воле или злой посетить сиамскую подземную темницу, предназначенную хоть для принцев, хоть для крестьян, его внимание первым делом привлекут примитивные рисунки на голых каменных стенах (из других «украшений» на них только мох, плесень и мерзкие рептилии). Это воплощение кошмаров некоего художника, который, страдая несварением желудка, истощил свою творческую фантазию олицетворениями Голода, Ужаса, Старости, Отчаяния, Болезни и Смерти, терзаемыми фуриями и мстителями со змеями и скорпионьими хвостами вместо волос, жуткими до умопомрачения, страшнее, чем сам дьявол. Ни на полу, ни на потолке никакой отделки, ибо река Менам находилась близко, и ни дерево, ни штукатурка не способны были воспрепятствовать распространению сырости. Под ногами несколько шатких досок, напрочь прогнивших, таких же раскисших, как слякотное месиво, на которое их положили. Потолок над головой черный, но не от копоти, ибо здесь, где стоит почти невыносимая вонь от испарений, поднимающихся от мокрой земли и склизких стен, обогрев огнем не требуется даже в самое холодное время года. Освещение в камере обеспечивает одно маленькое окошко. Снаружи на нем толстая решетка, через которую воздух проникает с трудом. Кровать представляет собой дощатый настил на козлах, покрытый циновкой (грязной или чистой – это решают тикали, которые узник или узница заплатили тюремщику).
И вот в такой камере на таком вот «диване» возлежала супруга великого короля и мать сиамского принца королевских кровей. Ноги ее прятались под шелковой накидкой, голова покоилась на засаленной кожаной подушке, лицо было повернуто к липкой стене.
