В девять часов вечера король удалялся в свои личные покои, где немедленно издавал особые распоряжения, называя имена женщин, присутствие которых было ему желанно, – в дополнение к тем, чья очередь была прислуживать ему в ту ночь.
Два раза в неделю в полночь он собирал тайный совет. Что происходило на тех пугающих заседаниях за закрытыми дверями, я, разумеется, не могу точно сказать. Позволяю себе говорить лишь о том, что было очевидно любому, кто шесть лет прожил в королевском дворце или поблизости.
В Сиаме король – Маха Монгкут особенно – является не просто монархом, а священным правителем. Для нобилитета он – олицетворение могущества, для черни – загадка. С тех пор, как страну наводнили иезуиты, многие иностранцы воображают, что сиамское правительство становится все более хитрым, скрытным, молчаливым; и что эти полуночные совещания не что иное как выражение «политики удушения». Это инквизиция. Не такая откровенная и наглая, как в Риме, а ночная, незримая, подспудная и вездесущая, как в Испании: судебный процесс проводится без свидетелей, о нем заранее не объявляется. Подданного не берут под стражу, а похищают и затем заключают в тюрьму, сковывают цепями, подвергают пыткам, чтобы добиться признания или оговора. Если кто-то из граждан Сиама скажет хоть слово против королевских судей (Сан Луанг) и сбежит, его дом отдают на разграбление, а жену и детей похищают. Если его поймают, он предстает перед тайным судом, на который допускаются лишь те, кому покровительствуют и доверяют королевские судьи. Сиамские законы сами по себе вполне приемлемые, но их должному исполнению препятствуют деспотичная власть короля-самодура или коварство и жестокость Совета. Не посвященные в мистические «séances» Сан Луанга не могут рассчитывать на справедливость сиамских законов. Никто не согласится принять участие в тайном процессе даже в качестве свидетеля – разве что за большое вознаграждение. Граждане, желающие уберечь свои личные доходы от узаконенного грабежа, должны найти покровителя в лице короля, первого министра или любого другого влиятельного придворного. Шпионы на службе Сан Луанга проникают во все богатые знатные семьи. Каждый гражданин подозревает и боится своего соседа, иногда собственную жену. Нередко, когда я бывала рассержена каким-то решением короля, обычно сумасбродным и несправедливым, и инстинктивно выражала свои чувства взглядом либо словом в присутствии некоторых чиновников и придворных, я замечала, что они начинали как бы невзначай легонько постукивать пальцами. После выяснилось, что это один из тайных знаков Сан Луанга; и этот предупредительный сигнал был адресован мне, потому как они полагали, что я тоже являюсь членом Совета.
Пищу обычно вкушают четыре раза в день: легкий завтрак на рассвете, нечто вроде второго завтрака – в полдень; более плотная трапеза – в послеполуденные часы; ужин – по завершении рабочего дня. Вино и чай льются рекой, богатые употребляют душистые алкогольные напитки. Перед изысканной трапезой обязательно принимают ванну и умащивают тело.
Когда во дворце принимают гостей, женщины гарема на приемах не присутствуют, ибо сиамские леди высокого ранга редко появляются в незнакомом обществе. Их место в обособленных неприступных залах и покоях, куда мужчинам вход заказан. Веселые развлечения при дворе обычно устраивают по случаю общенародных праздников, и это дань традиции.
Шли месяцы, я преподавала в дворцовой школе, и по мере того, как постигала язык моих учеников, его устойчивые словосочетания и характерные формы выражения, приходило понимание особенностей жизни при королевском дворе. Так блеклая картина, которая поначалу предстает взору нагромождением красок и бесформенных пятен, при более пристальном рассмотрении постепенно обретает очертания. Взгляд выхватывает линии, соединяет их, расчленяет, и вот уже обозначился один силуэт, за ним другой, группы конкретных взаимосвязанных образов, и наконец вырисовывается четкое внятное изображение в гармоничном сочетании света и теней. Так и я, постепенно прозрев, увидела подлинные краски палитры жизни в городе «прекрасного непобедимого ангела».
