Вместо двери, которая скрипом действовала бы ей на нервы, с улицы в камеру вел люк над головой, который отворился благодаря блеску серебра. Я спустилась по разбитым каменным ступенькам. У головы узницы чуть выше подушки стояли ваза с увядающими цветами, пара горящих свечей в золотых подсвечниках и маленькое изображение Будды. Своего бога она взяла с собой. Что ж, в заточении он был ей необходим.
Мне едва удавалось удерживать равновесие, ибо под ногами было скользко, да и голова плыла. Я тронула неподвижную безмолвную женщину и тихо ее окликнула. Она с трудом повернулась, и, услышав клацанье железа, я поняла, почему ее ноги прикрыты. Она была прикована цепью к козлам.
Сев на топчане, она подвинулась, освобождая для меня место рядом с собой. Слез в ее глазах не было, но лицо стало еще печальнее. Передо мной была страдающая женщина, со смирением и покорностью принявшая свою судьбу.
Она крайне удивилась моему визиту и, вообразив, будто мне по силам многое, сложила в мольбе руки и стала просить, чтобы я помогла ей. Суть обвинения, по которому ее заточили в темницу, если коротко, заключалась в следующем:
Неуловимый Аромат убедили подать королю прошение через сына [83] о том, чтобы пост, который занимал ее усопший дядя, Пхья Кхин, отдали ее старшему брату, а она не ведала, что Его Величество на эту должность уже назначил другого вельможу.
Будь она виновна в самом тяжком преступлении, ее наказание не могло бы быть суровее. Было очевидно, что в основе этого жестокого решения лежала глупая обида. Прочитав прошение, которое на коленях поднес ему дрожащий от страха ребенок, король рассвирепел, швырнул бумагу в лицо мальчику и обвинил его мать в том, что она плетет интриги, дабы подорвать его власть. Он знает, заявил король, что в душе она бунтарка, ненавидит его и весь его род со всей яростью своих бирманских предков – извечных врагов Сиама. Распаляя свой гнев разглагольствованиями о ложном патриотизме, дабы оправдаться в собственных глазах, он послал за ней одного из своих судей. Но не стал дожидаться, когда ее приведут к нему, а решил пренебречь формальностями и велел сразу без разбирательства заковать ее в цепи и посадить в тюрьму. Только Неуловимый Аромат приволокли в камеру, король издал третий приказ: пороть ее до тех пор, пока она не признается в измене. Однако удары наносились не в полную силу [84], и удалось лишь исторгнуть из нее кроткое заявление о том, что она жалкая раба Его Величества и готова отдать жизнь ради его удовольствия.
– Отхлещите ее тапкой по губам! – взревел самодержавный тигр. И его суровый приказ был исполнен, пусть и без особого энтузиазма. Она снесла жестокость со всем смирением, понурив голову.
– Я опозорена навсегда! – сказала она мне.
Если король был взбешен, оставалось только ждать, когда буря утихнет сама. И все же страшно было наблюдать, как человек, являвшийся единственным гарантом справедливости в государстве, злоупотребляет своей властью. Сильному вымещать свой гнев на беспомощных – это преступление против человечности. Безумие Его Величества порой длилось неделю, однако у каждой недели есть свой конец. К тому же совесть у короля была сморщенная, несговорчивая, но была. А Неуловимый Аромат, что более важно, имела за собой целое племя влиятельных родственников.
Что до меня, я могла сделать лишь одно: походатайствовать за нее в личном разговоре с кралахомом. Тем же вечером, по возвращении из темницы, я сразу отправилась к нему. Но, когда объяснила цель своего визита, он строго меня отчитал за вмешательство в отношения короля с его женами.
– Но она моя ученица, – отвечала я. – И я никуда не вмешивалась, а пришла к вам просить о справедливости. Она не ведала о назначении, пока не подала прошение. А наказывать одну женщину за то, что дозволено другой, величайшая несправедливость.
Кралахом послал за своим секретарем и, удовлетворившись тем, что о новом назначении пока не было официально объявлено, милостиво пообещал объяснить Его Величеству, что королевский двор еще не успели известить о воле короля в этом вопросе. Правда, говорил он мне это все как-то безучастно, словно думал о чем-то другом.
С тяжелым сердцем я покинула дворец первого министра, а когда вспоминала усталые глаза мальчика, ждавшего возвращения матери, мне становилось еще тревожнее на душе, ибо никто не смел открыть ему правду. Но надо отдать должное первому министру, он был более обеспокоен ошибкой, совершенной несчастной женщиной, чем казалось. В том, что касается нравственных устоев, кралахом был скроен из благородного материала, был суров, но справедлив и, в отличие от короля, не допускал, чтобы страсти влияли на здравость его суждений. Той же ночью [85] он отправился в Большой дворец и, притворившись, будто ему ничего не известно про заточение одной из королевских жен, объяснил Его Величеству, что с официальным объявлением нового назначения вышла задержка.
