По завершении службы король снова идет отдыхать, но в компании уже других женщин. Те, что ублажали его ночью, отпущены; их призовут через месяц, по крайней мере не раньше, чем через две недели, если только король не пожелает отметить своей благосклонностью ту, что особенно ему угодила или как-то по-особенному развлекла. Но большинство тех женщин добровольно прислуживают ему каждый день.
Утренние часы Его Величество обычно проводил в своем кабинете, либо диктовал и писал письма на английском языке, которые затем отсылали по назначению. Для короля восточного государства его завтрак – это весьма скромная трапеза, но обставлена она с впечатляющей церемонностью. В передней величественного зала, украшенного причудливым резным орнаментом и позолотой, ожидала толпа женщин. Сам король восседал за длинным столом, возле которого двенадцать женщин стояли в коленопреклоненных позах перед большими серебряными подносами. На них – двенадцать разновидностей яств: супы, блюда из мяса, дичи, птицы, рыбы, овощи, пирожные, желе, соленья, соусы, фрукты и чай. Каждый поднос в порядке очередности три леди передавали первой жене. Та снимала с блюд серебряные крышки, пробовала каждое, затем на коленях подносила их королю и ставила на длинный стол, за которым он сидел.
Однако Его Величество славился умеренностью в еде и ни в коей мере не слыл гурманом. За долгие годы, проведенные в монастыре, он приучил себя довольствоваться малым, дабы ничто не мешало ему добиваться предельной концентрации внимания при медитации, а в этой практике он был весьма искусен. Во время утренней трапезы он обычно вел со мной беседы на интересные темы, которые были предметом его изучения, либо просил меня читать и переводить. Он был всесторонне образован, буквально пожирал книги и новости, в чем, пожалуй, с ним не мог бы сравниться ни один человек равного ему статуса в наше время. Но накопленные знания сделали его нравственным безумцем; начитанность породила в его уме крайний скептицизм в отношении всех существующих религиозных систем. Он абсолютно не верил в природную добропорядочность и устойчивые принципы. Искренне считал, что каждый человек стремится достичь своих целей
Но, если оставить в стороне предубеждения, которые он вынес из образования и опыта, полученных на раннем этапе жизни, мой долг перед его памятью сказать, что он не столь строго придерживался своих воззрений по отношению к тем людям и принципам, которые пользовались его заслуженным уважением. При рассмотрении многих серьезных дел он демонстрировал завидное здравомыслие, трезвую рассудительность и подлинное благородство ума, опираясь на общечеловеческие моральные устои и философские умозаключения, а не идя на поводу у своих страстей. Но, когда в нем начинали противоборствовать человек и король, это существенно препятствовало его продвижению на пути к подлинному величию. Страсти застили ему глаза, переступить через них он не мог или не желал.
Если бы ему удалось сбросить с себя удушающее ярмо собственного интеллектуального эгоизма и прислушиваться к голосу сердца, он возвысился бы до полубога среди низших существ королевского достоинства в Азии!
В два часа дня Его Величество пробуждался, принимал ванну и умащивался с помощью своих женщин. Затем спускался в обеденный зал, где садился принимать самую плотную трапезу. Здесь он любезничал со своими фаворитками из числа жен и наложниц, возился с детьми, беря их на руки, обнимая, задавая им озадачивающие или шутливые вопросы, показывая смешные рожицы малышам: тем дороже был ему ребенок, чем более расположен он был к его матери. Любовь к детям была неизменной истинной добродетелью этого несчастного деспота. Его умиляли красота и доверчивость детей, их смелая непосредственность, игривость, грациозность и затейливость.
Из обеденного зала, где Его Величество представал в образе снисходительного доброго отца и мужа, что могло создать обманчивое впечатление о его характере, король перемещался в Зал аудиенций, где он решал дела государственной важности. Дважды в неделю на закате он появлялся у одних из ворот дворца, чтобы выслушать жалобы и просьбы от самых беднейших из своих подданных, которые ни в какое другое время не имели возможности обратиться к нему. Какое же жалкое зрелище являли собой эти беспомощные бедолаги, распластанные перед ним на земле, как презренные лягушки! Многие пребывали в таком ужасе, что даже не осмеливались озвучить свои прошения.
