Никогда, казалось, работа не доставляла мне большего удовольствия, как в те часы, когда я сидела с этой милой светлой принцессой. Мы занимались день за днем в тот самый час, когда ее братья и сестры изучали санскрит. Она сама рисовала, если была в настроении, или глядела, как рисую я; но чаще слушала, неотрывно смотря на меня своими большими пытливыми глазами, а я шаг за шагом выводила ее из мрачного мира мифов и легенд на свет истины, какая есть в Иисусе нашем Христе. Мудрость этого мира – глупость в глазах Господа, и я чувствовала, что это улыбчивое дитя, некрещенное, не получившее благословения, ближе и роднее своему Отцу небесному, нежели земному.
Представление принцессы
Это была Сомдеч Чаофа Чандмондол, известная во дворце под своим уменьшительно-ласкательным именем Фа-йинг. Ее мать, покойная королева-консорт, умерла, оставив после себя трех сыновей и дочь, которую с щемящей нежностью и волнением она вверила заботам короля. И очаровательная маленькая принцесса, бесстрашная, бесхитростная, доверчивая, наделенная живым умом, природной утонченностью и переменчивостью натуры, быстро завоевала сердце Его Величества. КАРТ 8
Над рекой занимался рассвет. Лучи восходящего солнца поблескивали на серебристой глади и золотили лодки рыночных торговцев, которые тихо скользили по воде, движимые ленивыми взмахами весел. Плавучие лавки уже открылись, привлекая горожан и пришлых чужаков разнообразием самых необычных товаров. Монахи в желтых одеяниях ходили бесшумно от двери к двери, принимая подаяния (не выпрашивая и не благодаря) от набожных мирян, которые надеялись накопить сокровища для жизни на небесах или, выражаясь языком буддистов, улучшить свою карму. Рабы сновали туда-сюда, выполняя различные поручения. Верующие толпились в воротах городских храмов – пагод и
Со своей веранды мы с сыном наблюдали эту удивительно живописную панораму и вдруг увидели плывущую в нашу сторону королевскую баржу с рабынями. Едва судно пристало к берегу, они поспешили ко мне.
– Миледи, – закричали они, – во дворце холера! Трое рабынь на половине принцесс уже умерли, и Ее Высочество, юная Сомдеч Чао Фа-йинг, тоже заболела сегодня утром. Она послала за вами. О, скорее поедемте к ней! – С этими словами они вложили мне в руку листок бумаги – послание от Его Величества.
В следующую минуту я уже была в своей лодке. Умоляла, хвалила, ругала гребцов. Как же медленно они гребли! Какое сильное было течение, против которого мы плыли! Наконец мы достигли массивных ворот. Но как же медленно они открывались! Как же долго меня подозрительно рассматривали, прежде чем пропустить во дворец. И вот наконец я стояла, тяжело дыша, у двери в покои моей Фа-йинг! Увы, слишком долго я добиралась! Даже доктор Кэмпбелл (врач при Британском консульстве) опоздал.
Не было нужды долго причитать у постели бесчувственной девочки, повторяя раз за разом: «Пхра-Араханг! Пхра-Араханг!» [89] Она не забудет дорогу, никогда больше не заплутает на пути к Небесам. Она поднялась над Пхра-Арахангом, вознеслась в вечность, прямо в нежные объятия Пхра-Иисуса [90], о ком в своей детской непосредственности она всегда говорила:
Я наклонилась, запечатлевая прощальный поцелуй на маленьком личике, которое было так дорого мне, и ее родные и рабыни вдруг вместо жалобного «Пхра-Араханг» разразились душераздирающими воплями.
Слуга поспешил проводить меня к королю, и тот, прочитав в моем молчании печальную весть, закрыл лицо руками и разрыдался. Это было странное и страшное зрелище. Слезы лились из самого его сердца, из которого, казалось, все естественные привязанности давно были вытеснены всепоглощающим чувством собственной важности.
Горько он оплакивал любимую дочь, называя ее самыми ласковыми, трогательными эпитетами, какие слетают с губ любящих христианских матерей. Как его утешить? Что я могла, кроме как поплакать вместе с ним, а потом тихо удалиться, вверив короля заботам Господа?
