КАРОНИН, С., псевдоним, настоящее имя и фамилия Петропавловский Николай Елпидифорович, известен как Н. Е. Каронин-Петропавловский — прозаик. Родился в семье священника, первые годы жизни провел в деревне. В 1866 г. закончил духовное училище и поступил в Самарскую семинарию. В 1871 г. К. был лишен казенного содержания за непочтительное отношение к начальству и осенью подал заявление о выходе из семинарии. Он стал усердно готовиться к поступлению в классическую гимназию и осенью 1872 г. успешно выдержал экзамен в 6-й класс. Однако учеба в гимназии разочаровала К., он стал пропускать уроки и был отчислен. Увлекшись идеями революционного народничества, летом 1874 г. К. принял участие в «хождении в народ». В августе 1874 г. был арестован по «делу 193-х о революционной пропаганде в империи» и помещен в саратовскую тюрьму. В декабре этого же года его перемещают в Петропавловскую крепость в Петербурге. В каземате К. настойчиво занимается самообразованием. После освобождения (1878) К. живет в Петербурге, перебиваясь случайными заработками. Он продолжает революционную деятельность, за что в феврале 1879 г. вновь был заточен в Петропавловскую крепость.Точных сведений о начале литературной деятельности К. нет. Первые публикации — рассказ «Безгласный» под псевдонимом С. Каронин (Отечественные записки.- 1879.- № 12) и повесть «Подрезанные крылья» (Слово.- 1880.- № 4–6).В 1889 г. К. переехал на местожительство в Саратов, где и умер после тяжелой болезни (туберкулез горла). Его похороны превратились в массовую демонстрацию.
Съ начала весны и въ продолженіе всего лта чистая публика, какъ извстно, усиленно гоняется за призракомъ природы, ошибочно разъискивая ее тамъ, гд ея или вовсе нтъ, или очень мало, — въ виноград и кумыс, на мор и въ степяхъ, на минеральныхъ водахъ и на дачахъ. здятъ, конечно, немощные, ради возстановленія силъ, отнятыхъ затхлою жизнью по конторамъ и присутствіямъ, но всего больше здятъ совершенно здоровые, здятъ въ надежд гд-нибудь развять часть силъ, которую некуда двать и которая только душитъ культурнаго человка. Для такого сорта публики не нужны собственно даже и призраки природы; все дло въ томъ, чтобы найти такое мсто, гд можно побольше освободить бездйствующихъ силъ, выпустить лишнюю кровь, выбросить ненужныя идеи, только тревожащія совсть, — словомъ, продлать то, что называется «отдохнуть, развлечься». Благодаря этому призраки природы сами по себ не удовлетворяютъ культурнаго человка; онъ ихъ требуетъ съ нкоторыми острыми приправами, — кумысъ съ музыкой и ужинами, минеральныя воды съ интрижками, море и виноградъ съ провожатыми татарами и пр.
Одновременно съ этимъ движеніемъ совершается, какъ извстно, и другое, боле могучее и оригинальное. Изъ всхъ губерній, въ которыхъ мужики по деревнямъ сидятъ въ проголодь, съ начала весны, почти сейчасъ посл ледохода, устремляются потоки проголодавшагося за зиму населенія въ низовьямъ Волги и на Донъ, въ южныя степи и къ уральскимъ казакамъ, къ началу полевыхъ работъ потоки эти превращаются въ цлыя рки, направляющіяся съ свера на югъ. Но, какъ культурная среда тщетно гоняется за призраками природы, отыскивая отдыхъ и развлеченія, такъ же тщетно и мужики шляются по чужимъ мстамъ, въ поискахъ за копйкой и кормомъ. Ни копйки, ни корма не удается имъ поймать, сколько бы тысячъ верстъ ни отмахали они.
Если бы ту сумму труда и здоровья, которая растрачивается на поиски хлба за тридевять земель, возможно было вычислить, то получилось бы нчто ужасающее. И это ежегодно повторяется, изъ года въ годъ сотни тысячъ народа бросаютъ свои мста, свои семьи и дома, свою работу и поля и путешествуютъ въ далекія страны съ смутною надеждой вывезти оттуда денегъ. Какая чудовищная трата энергіи и какая трогательная вра въ несуществующія вещи!
Впрочемъ, за зиму мужики по нкоторымъ мстамъ такъ отощаютъ и на большинство отощавшихъ нападетъ такая скука, что съ наступленіемъ весны они по необходимости должны броситься куда глаза глядятъ, лишь бы впереди былъ хоть какой-нибудь призракъ поправки. Въ это время на главныхъ путяхъ сообщенія является такое скопленіе пассажировъ, что начальство желзныхъ дорогъ приходитъ въ отчаяніе, пароходы набиваютъ мужиковъ куда попался и все-таки на главныхъ пристаняхъ и станціяхъ по недл ждутъ очереди. По большей части мужики на желзныхъ дорогахъ ждутъ вагоновъ четвертаго класса, а на пароходахъ выбираютъ такія компаніи, которыя склонны понижать тарифъ по мр торговли: мужики торгуются везд съ пароходчиками до послдней крайности. Часто бываетъ, что торгующіяся стороны не сходятся въ цн; отъ этого скопленіе еще боле увеличивается. Толпы плохо одтыхъ и тощихъ людей по цлымъ днямъ сидятъ и лежатъ гд-нибудь на мостовой, дожидаясь четвертаго класса вагоновъ или дешевыхъ пароходовъ, и когда, наконецъ, та или другая «машина» ихъ возьметъ, они набиваются всюду, гд только есть пространство, — на лавкахъ и подъ лавками, возл паровика и кухни, среди кулей товара и на самыхъ куляхъ, на дровахъ и даже подъ дровами.
Такъ было на томъ камскомъ пароход, на которомъ мн пришлось хать. Изъ рубки нельзя было часто вовсе пройти, потому что весь полъ палубы и вс щели ея заняты были людьми; еще днемъ можно было шагать среди рукъ, головъ, ногъ и другихъ членовъ человческаго тла, но лишь только наступали сумерки, боязно было даже и подумать пробраться по этой живой куч дтей, женщинъ, мужиковъ. Оффиціянтъ, пробирающійся отъ буфета во второй и первый классы съ чайнымъ приборомъ, долженъ былъ употреблять неимоврную ловкость и ршительность, чтобы не повалиться среди живой кучи, при этомъ онъ, конечно, не думалъ, что, шагая, онъ то и дло наступаетъ на что-то мягкое; исключительная его забота состояла въ томъ, чтобы самому не упасть съ солянкой или съ гурьевскою кашей въ середину живого мяса.
О хорошемъ обращеніи съ «четвертымъ классомъ» никто никогда не думаетъ. Дрова бережно складываются на свое мсто; кули съ воблой, съ изюмомъ или съ овсомъ никогда зря не валяются; по крайней мр, у каждаго куля есть свое мсто, съ котораго никто не иметъ права столкнуть его. Но четвертый классъ не иметъ ни мста, ни права на него, и на палуб онъ только терпимъ — не боле. Тотъ же самый оффиціантъ, пробирающійся среди груды спящихъ и бодрствующихъ, отъ времени до времени раздвигаетъ ногой мшающія тла и въ отчаяніи кричитъ:
— Эй, ты, бревно! поверни брюхо! Всю дорогу загородилъ!…
«Бревно» кое-какъ поворачивается.
