— Убери башку-то! — кричитъ оффиціантъ дальше, остановленный десяткомъ головъ, валявшихся на полу.
Кажется, путешественники четвертаго класса и сами плохо врятъ въ нкоторыя прирожденныя свои права; по крайней мр, никогда не слышно, чтобы они роптали на неудобство ихъ обычнаго перезда. Все, о чемъ сильно заботится четвертый классъ, — это перехать по возможности пятакомъ дешевле; роптать же противъ такихъ неудобствъ, какія никогда не доводится испытывать кулямъ съ воблой, онъ не сметъ, отлично зная, что за гордость ихняго брата высаживаютъ вонъ. Онъ знаетъ, замтилъ слабость нкоторыхъ пароходныхъ компаній перебивать другъ у друга пассажировъ и пользуется этимъ, но разъ ему пятачекъ уступили и посадили на полъ палубы, онъ уже считаетъ себя въ полной власти начальства. Въ свою очередь, и начальство знаетъ это; набивъ мужиками полонъ пароходъ, оно затмъ вс свои разсчеты съ послдними считаетъ поконченными.
А посл нагрузки живымъ грузомъ всхъ щелей судна прекращаются и пятачковыя уступки. Такъ было на одной камской пристани.
Пароходъ былъ уже полонъ. Но на конторк стояла большая толпа крестьянъ съ мшками и котомками за плечами. Между партіей и пароходнымъ начальствомъ велись переговоры.
— Сколько съ десятка-то берете? — спрашивалъ одинъ изъ партіи.
— По рублю восемь гривенъ, — отвчалъ кассиръ.
— Съ носа?
— Нтъ, съ пары ушей.
Несмотря на серьезный моментъ (пароходъ стоялъ всего нсколько минутъ), этотъ отвтъ вызвалъ хохотъ среди толпы. Только тотъ мужикъ, который стоялъ впереди и велъ переговоры, не терялъ тревожнаго выраженія. Подождавъ немного, онъ опять обратился къ кассиру съ разными предложеніями.
— Уступите, ваше степенство, хоть чуть-чуть… — говорилъ онъ и слдилъ за всми движеніями кассира.
— Ну, хорошо, рубль семьдесятъ пяти — сказалъ кассиръ презрительно.
— А ежели бы двугривенный?
— Не могу.
— Нельзя?
— Убирайся къ чорту! — лниво проговорилъ кассиръ.
— Та-акъ-съ! — протянулъ парламентеръ и сдлался мрачнымъ: пароходъ черезъ нсколько минутъ долженъ былъ отчалить. Но онъ все-таки не терялъ мужества и ободрялъ волновавшихся сзади него мужиковъ.
— Подожди, ребята, уступитъ, — говорилъ онъ вполголоса, а громко продолжалъ рядиться. Было, впрочемъ, замтно, что кассиръ (онъ же и помощникъ капитана) больше не уступитъ. На дальнйшія убжденія парламентера онъ отвчалъ свистками.
— Стало быть, уступки не будетъ? — спросилъ парламентеръ нсколько угрожающе, давая понять, что онъ уведетъ мужиковъ и на другой пароходъ.
— Второй свистокъ! — крикнулъ помощникъ, вмсто отвта. Партія заволновалась и ближе придвинулась къ трапу, еле слушаясь своего парламентера; нсколько слабодушныхъ даже сунулись на пароходъ, но парламентеръ оттащилъ ихъ назадъ и на минуту водворилъ дисциплину въ своихъ рядахъ.
— Ну, ваша милость, хоть по гривн еще сбавьте, а? Ну, нельзя, такъ уйдемъ на другую канпанію! — проговорилъ взволнованный парламентеръ, пуская въ ходъ послднее средство- Айда, ребята, на другую канпанію! Ежели тутъ не уступаютъ, тамъ уступятъ.
Но непріятель-кассиръ не обратилъ ни малйшаго вниманія на эту хитрость.
— Третій свистокъ! — крикнулъ онъ наверхъ.
Мужики дрогнули и заволновались. Парламентеръ, видимо упалъ духомъ, хотя наружно продолжалъ держаться твердо.
— Что же, ребята, надобно идтить на другую канпанію, — сказалъ онъ, самъ не вря своимъ словамъ.
— Убирай трапъ! — крикнулъ помощникъ.
— Стой, стой, подожди! — вдругъ закричало нсколько голосовъ со стороны побжденныхъ, и мужики безпорядочно бросились бжать по трапу на пароходъ, толкая другъ друга и чуть не сбивъ съ ногъ въ воду бывшую между ними бабу.
Одинъ только парламентеръ не спшилъ. Видя бгство своего деморализованнаго отряда, онъ побрелъ на пароходъ посл всхъ, медленно и опустивъ голову, словно отдавался въ плнъ.
Отчасти это былъ дйствительно плнъ.
Казалось, немыслимо было больше помстить еще четырнадцать человкъ. Но новая партія вбжала, врне, врзалась въ людскую кашу, кипвшую на палуб, потснила ее и безъ остатка слилась съ ней.
Наступала ночь. Дулъ холодный втеръ. На рк показались волны съ пнистыми хребтами. Но на палуб было душно. Не осталось ни одного вершка незанятаго. Бабы и ребятишки въ повалку лежали на скамьяхъ, подъ скамьями, на всемъ полу, по всему пароходу отъ носа до кормы. Мужики больше сидли или толклись кучами до бортовъ, не находя мста, гд бы поспать и отдохнуть.
Отдльныя физіономіи смутно мелькали въ сумеркахъ, сливаясь въ какое-то огромное живое тло. Ни одного лица нельзя было запомнить. Только недавняго парламентера мн удалось замтить. Онъ сидлъ скрючившись возл входа во второй классъ и дремалъ. Шапка у него лежала на колняхъ, голова качалась изъ стороны въ сторону и печать покоя лежала на всемъ его пестромъ лиц. Тутъ, вроятно, онъ и проспалъ всю ночь.
На утро я опять его увидалъ, но онъ уже снова выглядлъ бодрымъ, встревоженнымъ, хлопочущимъ. Партію свою онъ собралъ вмст, въ носовой части парохода, и что-то такое въ сильномъ раздраженіи объяснялъ.
