— Животъ подвело!… Ишь какія новости! А какъ ежели мы безъ копйки-то останемся на дорог, да Христовымъ именемъ будемъ побираться, тогда какъ? Нтъ, ребята, ужь лучше пожуемъ хлба, да до мста дойдемъ, ничмъ сейчасъ, прость-пропить все дочиста и опосля шастать подъ окнами… Вотъ луку купимъ и пожуемъ съ хлбомъ — больше не полагается… И еще вотъ что, ребята: на пристаняхъ не разбредайтесь. Сохрани Богъ, пароходъ убжитъ, а роторый изъ насъ останется, пропалъ тотъ человкъ ни за понюхъ… билета другого не на что купить… А какъ на чугунку сядемъ, тогда прямо говори — пріхали къ самому къ мсту… Абы денегъ-то хватило на чугунку…
Я подслъ и мы разговорились. Партія хала изъ Вятской губерніи на югъ къ лтнимъ работамъ. Нкоторые уже бывали тамъ, но большинство хало въ первый разъ и безъ опытныхъ людей ничего не понимало. Самымъ опытнымъ оказался тотъ мужикъ, который командовалъ партіей на пристани и велъ переговоры съ кассиромъ, — ему партія и поручила вести себя. Онъ велъ, добросовстно исполняя вс обязанности руководителя: торговался на пристаняхъ, заботился о пропитаніи (хлбомъ и лукомъ), глядлъ, какъ бы кто на пристани не потерялся, и, казалось, былъ очень озабоченъ тмъ, какъ бы кто изъ его «ребятъ» не попалъ подъ колесо… На его честномъ, хотя облупившемся лиц постоянно была тревога за своихъ, забота, страхъ передъ невдомымъ несчастіемъ. Хлопоталъ и надзиралъ онъ за своею партіей, какъ насдка за цыплятами, хотя цыплята эти вс были взрослые мужики съ просдью.
Между ними замшался только одинъ молодой парень.
Режимъ парламентера былъ довольно суровый. Тамъ, питаться онъ позволялъ только хлбомъ и лукомъ, а на ропотъ тхъ, у которыхъ отъ такихъ обдовъ животы подвело, отвчалъ запугиваніями и укорами.
— Больно ужь ты тревожишься, — замтилъ я.
— А какъ же иначе? Не догляди и пропадетъ человкъ! — возразилъ имъ.
— Ну, ужь и пропадетъ…
— Да какъ не? Пропадетъ не за понюхъ! Нашему брату много-ли нужно-то? Нашъ братъ въ чужой сторон, все равно какъ самъ не свой… Ни куда войти, ни что сказать — ничего не понимаетъ. Забредетъ нивсть куда и ужь не знаетъ… не то что какъ заработокъ добыть, а прямо не знаетъ, какъ голову-то бы цлую домой привести!.. Абы голову-то домой принести — вотъ какъ бываетъ съ нашимъ братомъ на чужой сторон!
— Отчего же это?
— Потому, что такіе случаи бываютъ…
— Какіе же случаи? — спросилъ я и долго ждалъ отвта отъ парламентера, задумчиво слдившаго за пнистымъ буруномъ, производимыкъ колесами парохода.
— Какіе случаи… А вотъ какіе бываютъ случаи. Съ Петрунькой, лтось, вонъ какой случай былъ… Вонъ съ этемъ Петрунькой, вонъ который лежитъ тамъ…
Вс обратили взоры къ тому мсту, гд спалъ «Петрунька». Петрунькой назывался тотъ самый парень, который одинъ былъ такой молодой среди пожилыхъ. Поза его во сн была такая непринужденная, что у большинства появилась на загорлыхъ лицахъ улыбка; даже парламентеръ, при взгляд на эту картину, казалось, оживился, и нсколько морщинъ, проведенныхъ заботой по его лицу, сбжали на минуту… «Петрунька» лежалъ на полу, положивъ голову на колни молодой женщины. Женщина эта была его жена. Ночью, видно, ей не удалось найти уголокъ для своего Петруньки, но лишь настало утро, она уступила ему свое мсто и, положивъ голову его на колни къ себ, оберегала его сонъ. А онъ спалъ здоровымъ, беззаботнымъ сномъ, весь раскинувшись.
— Ишь, подлецъ, спитъ какъ ловко!… Ну, пущай… ночью-то намъ не было мста, такъ и прослонялись кое-какъ… Хорошая у него бабочка… съ ней-то ужь онъ теперь не пропадетъ! — говорилъ мягко парламентеръ.
— Какой же случай-то съ нимъ былъ?
— Да вотъ какой случай… Лтось объ эту пору также мы собрались на заработки. Человкъ, видно, пятнадцать набралось. Ну, и Петрунька за нами увязался… Признаться, и брать-то мы его не желали, — парень молодой, только-что женился, гд ему по чужимъ мстамъ шляться? Потеряеть гд ни на есть голову. Ну, да ничего не подлаешь, увязался, упросилъ, уговорилъ — взяли. «Мн, говоритъ, надо свое хозяйство заводять, потому какъ я женимшись… денегъ мн безпремнно надо заробить», — «Да дуракъ ты, говорю, можетъ денегъ-то и не заробишь, потому всяко бываетъ, а только намаешься въ чужой сторон, да горя натерпишься!»… Ну, нтъ, увязался. Взяли мы его и похали. Кое на пароход, кое на чугунк, пока деньжонки держались, а прочія мста пшкомъ. хали-хали, шли-шли и добрались. И что-жь ты думаешь, бда-то насъ какая поджидала? Вдь въ тхъ мстахъ, кой мы облюбовали, что есть званія работы не было! Засуха тамъ, вишь, была въ ту пору и хлба давно пропали. Что тутъ длать? Идтить въ другія мста — силъ ужь нашихъ нтъ; домой ворочаться — не съ чмъ; тутъ оставаться — ни къ-чему. «Айда, ребята, говорю, домой. Абы головы унести по добру, по здорову… А по дорог кое-какъ будемъ пробавляться, гд работой, гд Христовымъ именемъ»… Ну, поршили — домой. Пошли домой и по очереди ходили подъ окнами, а иную пору и работишка попадалась… Какъ дойдемъ до какого города, то и привалъ сдлаемъ на недлю, поробимъ и бредемъ дальше, а деревнями идемъ — въ кусочки, стало быть, ходимъ. Такъ Богъ насъ и хранилъ.
