В этом плане очень характерен сайт со свободной публикацией – называть его не буду, чтобы не делать рекламы этому позорному стойбищу графоманов с графоманом же во главе. Там собираются люди мало того бездарные, необразованные, но и неспособные учиться. Они именно что не могут и не хотят. Кругозор у них узок, мысли куцые, слова пошлые. Редактировать их невозможно, более того, с ними невозможно даже разговаривать про литературу – они не способны ни к оценке, ни к разбору. Их подавляющее большинство, их настолько много, что сайт стал вонючим удушливым болотом (впрочем, весьма удобным хранилищем). Они не способны – вот в чем беда.
Так что придется вам на свой страх и риск вычитывать, править свои произведения самостоятельно. Тут требуется хорошая память, потому что старые стихи уходят в прошлое, вытесненные новыми, где благополучно жду своей судьбы. В самом деле – я, например, не очень люблю возвращаться к старым текстам, боюсь увидеть нечто невразумительное, беспомощное и косноязычное. К счастью, мои опасения, как правило, не оправдываются, но вот огрехи видны сразу и требуют немедленного исправления. И так почти всегда. Иногда приходится что-то править в стихах и через десять, и через двадцать лет. Не очень понятно, почему все эти годы внутренний редактор спал, не давая рабочего пинка внутреннему поэту, но что есть, то есть.
Те, кто меня знает, знают, как я люблю Литературный институт. Точнее – старый, легендарный Лит, чьи скрипучие полы помнят шаги Паустовского, а Платоновские аудитории помнят его, Платонова, пьянки с Шолоховым. Тот приезжал с Дона, привозил самогону, копченой рыбы, сала, арбузы; друзья запирались на несколько дней и пили, пили, пили.
Но это ладно – домик в самом центре Москвы, пятнадцать минут пешком до Кремля, был построен… никто не знает, когда он был построен. Вполне возможно, что никогда. Что он был всегда, как гранит литосферной плиты. Когда боярин Кучка возводил свои бревенчатые трехэтажные терема, в глухом бору, среди сосен в три обхвата уже стояло здание с кованой чугунной оградой, флигельками прислуги, конюшней и садом. Потом уже к ним присоседилась безумная Салтычиха, потом построили стену Белого города, поэтому и вход был со стороны Бронной, звеневшей молотами взмокших кузнецов.
В самом деле – неизвестно точно, когда построен особняк дяди Герцена – в том смысле, что Герцен был племянником, родившимся во время великого московского пожара. Поскольку бежать с младенцем не решились, то остались и отстояли дом и от огня, и от французов. Наверное.
В любом случае, зданий такого возраста в Москве не так уж и много – Монетный двор на Красной площади (ГУМ и Исторический музей – новодел, архитектурные сопляки, можно сказать), палаты стольника Бутурлина на Хитровом рынке, палаты певчих Крутицкого подворья там же, дом Остермана там же, само Крутицкое подворье на Таганке, Английский клуб на Тверской (бывший дом поэта Хераскова, масонский клуб)… и все, если мне память не изменяет.
То есть Нынешний литературный институт – само здание – старше большинства московских древних церквей, ровесник (а может, и постарше) стены Белого города, пережил ее снос и после разбивки Тверского бульвара перенес парадный въезд для карет на его сторону.
Грубо говоря, через этот трехэтажный особнячок прошла основательная часть русской литературы (Герцен родился, но к дяде вполне мог забегать Пушкин на чашку пунша после Английского клуба), весь Серебряный век – читали Маяковский, Есенин, Ахматова и прочие, вся советская литература – часть как преподаватели, часть как жильцы, часть как участники всяких жутких пролетарских ассоциаций. Тот же Платонов, например, жил, ходил пьяный по двору и стрелял сигареты у студентов. Мандельштам жил, и там же, в общаге, дал пощечину огромному Толстому.
Сейчас это шаблонный офис со стеклопакетами, пластиком везде, где можно и нельзя, духотой, влажностью и какой-то современной мертвечиной.
А я помню мраморные ступени, которые были вытерты до ложбинки миллионами ног, среди которых могли быть те же подошвы Пушкина, совершенно точно – Паустовского, Ахмадулиной, Евтушенко, Рубцова, Тряпкина и так далее и тому подобное. На форточках было волнистое стекло – а это признак того, что стекло отливали двести и больше лет назад, ровные, без волн, стекла научились делать на так давно. Институт пах древним деревом, паркет скрипел под ногами, аудитории больше напоминали комнаты, хотя, конечно, парты, доски и прочие признаки учебы были вполне современными. Даже когда, по новой перестроечной моде построили проходную и посадили туда охрану, институт все равно оставался практически родным домом.
Помню, пили мы с другом, замерзли как собаки. Подходим к проходной. Я говорю – привет, друг, пусти в родную гавань – а зачем? – да выпить хотим, а на улице очень холодно – ну идите, только без скандалов и дебошей. Нашли пустую аудиторию, сели, пьем. Я обратил внимание, что на батареях, на чугунных батареях есть узоры, орнаменты – и изумился. Наши предки украшали каждую мелочь.