Потому что подражая известным поэтам (оставим Бродского с Высоцким как пример двух противоположных поэтических лагерей), вы автоматически начинаете радовать массу их поклонников. И поклонники щедро одаряют вас похвалами – примерно так же щедро, как хвалили бы они своего кумира, застань его в живых.
Похвалы, они, конечно, несколько приятнее чем ругань и мордобой. Жаль только, что есть риск на всю жизнь остаться подражателем Есенина, или Высоцкого, или Цветаевой, снимать сливки с чужого таланта и петь чужим голосом.
Получается, что как ступень развития эпигонство совершенно не страшно, как самоцель – губительна для каждого поэта.
Тем более что подражание великим все-таки учит нестандартно мыслить, искать новые – для начинающего – формы, приучает к поэтическому мышлению, к поэтическому взгляду, оттачивает перо и позволяет искоренить страх белого листа.
А вот если подражания великим не будет, то начинающего ждет другая яма, куда как более опасная – использование языковых шаблонов.
Тут все просто – человечество не изобретает слова каждый день, а пользуется некоторым привычным набором повседневных выражений. Причем эти повседневные выражения должны описывать как обычное состояние человека, так и его, допустим, эстетическое удовольствие от созерцания природы. Потому что изобретать что-то новое – энергозатратное занятие, тяжелое, трудное, неблагодарное, поскольку вашим читателям нужно именно то, к чему они привыкли. Березонька – задумчивая, утро – туманное, критик – завистник, брызжет ядом в монитор и вообще сумасшедший. А туман седой.
Более того, стандартизации подвержены и более сложные лексические конструкции, я уж не говорю про диалекты и арго – человечество мыслит стандартами, так всем удобно, а поэт старается эти стандарты сломать. Или хотя бы вывести людей из загона стандартов к вершинам совершенства.
Беда в том, что большинство людей этого не хочет, продолжая радоваться туманному утру и седому туману. Собственно, на шаблонах стоит вся нынешняя культура – если ты хочешь добиться успеха, то ты должен писать так, как хочет твоя целевая аудитория. Для каждой газеты существует свой язык, свои всем знакомые шаблоны. Свои ястребы Пентагона, которые держат вместе с кремлевскими геронтократами склеротические пальцы на спусковом крючке войны.
Повторяю, что в этом нет ничего страшного, более того, у каждого слоя в нашем обществе свой сленг, который позволяет моментально отличить чужака и присмотреться к нему повнимательней.
И, если поэт избежал ловушки эпигонства, он неизбежно попадает с сладкие объятья банальностей.
Именно что неизбежно. Любой организм направлен на сохранение энергии, а работа мозга – самое затратное, что у нас может быть. За один час легче пробежать десять километров, чем написать три листа оригинального текста. Я говорю «оригинального» именно потому, что болванок-заготовок можно накидать сколько душе угодно.
Это легко проверить – попробуйте что-нибудь написать. Написали? Отлично. Теперь прочтите внимательно и вспомните, где вы это читали, ваши ли это слова. Читали недавно, слова не ваши, это именно те самые удобные заготовки, которые нам радостно подсовывает мир и особенно его величество интернет.
С одной стороны, использование банальностей вполне оправдано с точки зрения биологии. С точки же зрения поэзии, это губительно и преступно, так как уничтожает саму основу творчества, новизну и красоту, подменяя их симулякрами.
В этом смысле эпигонство гораздо полезнее для развития поэта, нежели использование стандартных лексических заготовок – какими бы востребованными они ни были.
Кстати, нет никакого такого застывшего понятия – поэзия образа или поэзия речи. Люди меняются, и их стихи тоже. Допустим, Пастернак от изысканной, вычурной сложности стихов своего раннего периода творчества (со мной, с моей печалью вровень Миры расцветшие висят) дожил до гениальной простоты стихов последних лет (Гул затих. Я вышел на подмостки).
Мандельштам, к примеру, никуда уходить и не собирался, а всю жизнь щелкал на своем птичьем языке, что тот щегол, не очень заботясь о восприятии читателя.
Наш Бродский начинал именно с поэзии образа – ранние стихи у него сжаты, коротки и ярки, почти нет лишних слов (иногда такие слова используются как связки, иногда для разгрузки текста), – прежде чем обрушиться в пучину болтовни.
Обрушился… Но интересно, почему он в ней остался? Да потому, что писать прямым языком легче, требует гораздо меньше усилий, это некое приятное жонглирование, своего рода простенький кроссворд для мозга. Это по силам практически любому человеку, поскольку, кстати, простенькая рифмовка речи не требует новых образов, более того, они ей вредны.
Именно поэтому в свое время было такое огромное количество подражателей Высоцкого. Особенно пользовались популярностью «Диалог у телевизора» или «Считай по-нашему…».