Никто из них не смог приблизиться к «Расстрелу горного эха», или «Оплавляются свечи», или к той же «Баньке по белому». Именно потому, что в этих стихах содержится мощный образный ряд, недоступный эпигонам, к сожалению. А может, и к счастью.
Я хорошо помню сотни этих бедолаг на Ваганьково, натужный хрип, рычание и вой – при том, что ни одни из них не состоялся как поэт, они, бледные тени гения, растворились на свету.
Парадокс еще и в том, что поэзия образа – чистого образа, чистого слога слуга – довольно тяжела для восприятия. Поэзия прямой речи, сиречь болтовня – гораздо легче, но в памяти не задерживается ни на минуту, как фоновый шум автотрасс для горожанина.
Поэтому идеальный вариант – это поэзия прямой речи, в которой сияют запоминающиеся образы. Это, скажем так, снижает нагрузку на читателя, которого нам надо любить и беречь, потому что их, читателей, осталось очень мало, гораздо меньше, чем пишущих людей. Хороший читатель работает вместе с поэтом, он находит иной раз смыслы, о которых автор и не задумывался. Он, не щадя себя, представляет, воображает, вживается и приходит в восторг.
Он – лучшее, что может быть у поэта. Потому что он может отделить зерна от плевел, и никогда не вытащит на свет божий из черновиков рабочие неудавшиеся строчки, потому что его фанатичное эго не знает удержу в поклонении.
Итак, две личности создали два направления в современной поэзии? Нет. Две личности – всего лишь два ярких представителя, которые дали направление сотням подражателей. Одновременно с ними жили и работали мощные авторы, обойденные вниманием публики – скажем так, фанатичным и истеричным вниманием, их фотографии не продавали в поездах, как фото Высоцкого. Но, тем не менее, они были, они оставили свой след в литературе, но вот почему-то почти уже исчезли, известные только знатокам и ценителям.
Почему – не знаю. Может быть потому, что авторская интонация не была близка читателю?
Авторская интонация – это, понятно, то, что отличает одного автора от другого и позволяет узнать стихотворение практически с первых строк. Как сейчас, не знаю, но раньше в среде моих ровесников была распространена такая игра – читали друг другу стихи и, если стихотворение было незнакомо, то пытались узнать автора. Как ни странно сегодня это звучит – обычно удавалось.
Понятно, что эта особенность не зависит от пристрастия автора к вербальной или образной поэзии, к его любви к анжамбеманам, тропам или усеченным, или, например, каламбурным рифмам – хотя такие пристрастия могут быть как раз одним из признаков авторского почерка.
Если говорить бюрократическим языком, то это совокупность творческих методик, характерных для поэта и не зависящих от периода его развития.
Почему не зависящих? Ну, потому что авторская интонация такая штука, которая не меняется. Она индивидуальна, как тембр голоса или отпечатки пальца. Она диктует свои законы и, к вящему ужасу творца, он обязан им подчиняться, иначе у него не получается.
В общем, до конца не очень ясно, что это такое, с чем его едят и как им пользоваться. Мог бы Маяковский писать по-другому? Мог бы Высоцкий убрать из текстов свои раскатистые «р»?
Могла ли Ахмадулина донести свою мысль до читателя без своей очаровательной, неправильной усложненности текстов?
Не знаю. Наверное, нет. Скорее всего, поэт не волен выбирать авторское своеобразие своих текстов, и это правильно – лучше делать то, что у тебя получается.
С одной стороны, узнаваемая авторская интонация – это, бесспорно, благо, ей надо пользоваться и ее надо развивать.
С другой же – это именно те рамки, тиски, которые порядком надоедают и мешают свободе творчества. Я знал поэтов, которые на вершине своего мастерства вдруг бросались в прозу или, что вообще ужасно, в болотистое пристанище бездарей, в верлибр. Просто потому, что они достигли вершины, оглядели окрестности и поняли, что дальше им идти некуда. Выше только безвоздушное пространство и ослепительный свет.
Если в начале поэтического пути строка «как зверь страшенный, Горбатясь, бьется под рукой», то через каких-то три десятка лет поэт может написать на любую тему, строкой любой длинны, с самой замысловатой рифмовкой и необычными образами. И если раньше победа над словом, назовем это так, приносила восторг (да-да, тот самый восторг, который объединяет и гениев, и графоманов), то сейчас это просто удовлетворение от хорошо сделанной работы.