В последней утопии Хаксли психологические концепции не просто являются сюжетообразующими, как это было в первой. В «Острове» психология оказалась в центре литературного сюжета. Необычность этого факта становится еще ярче, если принять во внимание то, что игра шла не в рамках психологического романа, а именно на поле утопии, где совершился поворот от достаточно традиционного изображения внутреннего конфликта сознания к интеллектуально-психологической концептуальной рефлексии. Предложенные разными критиками неверные интерпретации «Острова» проистекают, как мне представляется, из следующей презумпции: текст воспринимался этими литературоведами как типичная утопия освоения пространства («путешествия на край Земли» или на диковинный остров), в то время как этот роман является примером освоения другой сферы знания – психологии.
Этот последний роман – дополнительное свидетельство того, что к концу жизни в результате многообразных, упорных усилий Олдос Хаксли обрел целостное видение самого себя, душевную свободу от диктата страхов и разнообразных физических расстройств, научился неплохо контролировать состояние тела-сознания. Более того, даже мучительный смертельный недуг и изнуряющая противораковая терапия нисколько не ослабили его интереса к науке, к литературе и к скрытым возможностям Человека.
Многообразные таланты, изобретательность и острый ум позволили Хаксли превратить «научное сырье» в художественные произведения, в утопии, обратившись к тем обширным областям знания, что были недоступны его предшественникам и по тем или иным причинам были безразличны литераторам-современникам.
Как на вершине своей литературной деятельности – именно так можно определить место «Дивного нового мира» в его творчестве, – так и в ее конце Хаксли удалось создать новый тип утопического текста, настолько насыщенного научным материалом, что он легко конкурирует с лучшими образцами НФ в ее чистых образцах.
Как первая, так и последняя утопические научные фантазии Хаксли иллюстрируют ту программу, которую он наметил для современной литературы, Он сам превратил «новое сырье в художественные произведения». В случае с Хаксли это стало возможным, т. к. писатель оказался вооружен «столь обширными познаниями, которыми не обладали (не по его вине и не из-за недостатка таланта) его предшественники»[372].
Вот что сам Хаксли провозгласил основной задачей современной литературы в научно-публицистической книге «Литература и наука», написанной в последний год его жизни, в 1963 г.:
Лично я убежден, что он [современный писатель] должен извлечь лучшее из обоих миров, в которых волей-неволей оказывается, – из мира звезд и мира астрофизики, мира переполненных лекционных залов и мира тишины, мира сухой теории, мира зеленой жизни деревьев и мира многоцветной поэзии[373].
Далее он пишет:
Что до писателя, то все, что ему необходимо, – это общее представление о [науке], взгляд с высоты птичьего полета на то, что достигнуто в различных областях знания, а также понимание научной философии и признание того, как научная информация соотносится с личным опытом и проблемами общественных отношений, с религией и политикой, с этикой и со здравой философией жизни (с. 206–207)[374].
Хаксли занимал совершенно особое место среди прозаиков именно потому, что успешно экспериментировал над слиянием двух дискурсов, виртуозно выстраивал живой и захватывающий литературный сюжет из новейших научных концепций, а порой из идей, представлявшихся в то время неосуществимыми, и создавал при этом фантастические, но от этого не менее убедительные картины будущего.