Юнг входил в число психологов, чьи заслуги (в отличие от заслуг Фрейда, над которым Хаксли неизменно подсмеивался) писатель высоко ценил. Юнговские теории находились в поле его внимания с 1920-х гг. Первые его рассуждения о Юнге содержатся в статье «Измеримое и неизмеримое» (
Писатель особо подчеркивал ведущую роль Юнга в разработке классификации психологических типов[106]. Хаксли полагал выдающейся книгу «Психологические типы: Отношения эго с бессознательным» (английский перевод 1923 г.
После пожара 1961 г., когда сгорел лос-анджелесский дом Хаксли вместе с библиотекой и архивами, он обратился в издательство Harper & Brothers с просьбой выслать ему необходимые для работы книги[108]. Среди отмеченных писателем книг в каталоге издательства была и антология трудов Юнга «Размышления о психологии»[109]. В этой антологии содержатся и отрывки из комментария к «Золотому цветку», в числе которых, правда, нет приведенной выше цитаты про «Нью-Мексико и блаженные острова».
К. Г. Юнг, как известно, с глубочайшим уважением относился к восточным «практикам освобождения», т. е. к религиозным и в то же время психологическим учениям, таким, как дзен- и чань-буддизм, махаяна и даосизм. Под влиянием восточных учений, подавляющее большинство западных философов и психологов утвердилось в представлении о цивилизации и культуре Запада как о результате утраты всеобщности, глобальности, единства мира, полноценности каждой жизни. Западная психиатрия, начиная с Юнга и Отто Ранка, объявила своей задачей восстановление полноты жизни пациента. Восточные «учения освобождения», в частности даосизм, исповедовали представления об идеале как целостности, внутренней самодостаточности, единении тела с духом. Для восприятия полноты бытия необходима открытость, целостность, недуальность (неразличение внутреннего и внешнего, тела и духа), готовность, не сопротивляясь и не скорбя, принять течение времени, любую изменчивость. В некотором смысле, знакомство с Востоком было для многих западных психологов и других интеллектуалов символическим выражением желания соприкоснуться, интегрироваться с той «инаковостью», которую они ощущали в качестве тайной, теневой стороны западного сознания.
Вместе с тем – это часто забывается – всем известные «восточные» симпатии Юнга не помешали ему предупреждать о бесполезности, даже опасности бездумного переноса доморощенных, «стерильных» представлений об «органически чуждой» нам мудрости Востока на западную почву. В этом смысле Юнг выступает как предшественник Эдварда Саида (1935–2003), утверждавшего, что ориентализм в западной культуре не просто воспроизводит некий обобщенный, усредненный, т. е. психологически и фактически недостоверный, образ Востока, но и – сознательно или бессознательно – делает это в рамках колониального, империалистического проекта[110].
Заметим, что если применить теорию Саида к колониализму в целом, то понятие
Топонимы, выделенные нами в приведенной выше цитате из комментария Юнга, поражают совпадением с локусами – Нью-Мексико и блаженные острова южных морей, точно соответствующими экзотическим пространствам двух утопий Олдоса Хаксли. Вряд ли выбор специфических пространств «чужого», осуществленный Олдосом Хаксли в двух его главных утопических текстах – «Дивном новом мире» и «Острове», был продиктован комментарием Юнга. Скорее всего, как Юнг, так и Хаксли попросту ориентировались на типичные для того периода (а в некотором смысле, и для современности) культурные образцы «иного»: во-первых, это первозданная индейская Америка, сохранившаяся лишь в резервациях западных и юго-западных штатов, и, во-вторых, столь же экзотические манящие острова Юго-Восточной Азии. В восприятии среднестатистического, «испорченного» цивилизацией европейца как Дальний Запад, так и Дальний Восток были населены дикарями.