В «Дивном новом мире» экзотическая природа при всей ее пышности и красоте предстает враждебной или в лучшем случае безразличной к человеку. Хаксли рисует пейзажи с опасными пропастями, ущельями, отвесными скалами. Линда, мать Джона Дикаря, рассказывает, что во время экскурсии в горах она сорвалась, упала и поранила голову. Так она и «застряла» в дебрях Нью-Мексико. Тогда же ее любовник, будущий Директор Инкубатория, отец Джона Дикаря, ушиб колено в тамошних горах и «вконец охромел». Таково первое из предложенных Олдосом Хаксли изображений белого человека на фоне экзотической страны. Хаксли, как мы знаем, не проявил в 1920-е гг. особого интереса к американским индейским резервациям. Примитив оставил его равнодушным.
Через 30 лет он обратит свой взор не на Дальний Запад, а на Дальний Восток в романе «Остров»:
Я помещу сюжет не в будущее, а на остров в Индийском океане, недалеко от Андаманских островов, на остров, населенный потомками буддийских колонистов с материка и потому прекрасно знакомых с Тантрой[111].
Надо заметить, что во время первого путешествия по странам Востока Хаксли не испытал особых восторгов от восточного колорита, очевидно, не почувствовав аромата «блаженных островов» и не проникнувшись восточной мудростью. Более того, он заявил, что «индийская духовность – главнейшее проклятие Индии и источник всех ее невзгод»[112]. Также он признался, что эмпирические изыскания во время тех месяцев, что он провел на Востоке, убедили его в том, что «вся эта восточная болтовня о Свете – полная чепуха»[113]. В «Смеющемся Пилате» он с горькой иронией отмечает:
Тому, кто только что вернулся из Индии с ее индийской «духовностью», индийской грязью и религиозностью, Форд представляется куда более великим, чем Будда. <…> Можно всем сердцем выступать за религию до тех пор, пока не посетишь по-настоящему религиозную страну[114].
То, что «Остров» в некотором смысле является зеркальным, т. е. перевернутым, отражением «Дивного нового мира», замечено давно. Масса эпизодов выстраивается в параллели. Однако сравнение сцен первого контакта европейца с дикой экзотической природой в этих романах по каким-то причинам не проводилось.
В начале «Острова» Уилл Фарнеби, словно повторяя путь героев предыдущей утопии, карабкается по отвесному склону на плато, натыкается на змей, срывается с уступа вниз, падает, ломает ногу и, преодолевая ужас, отвращение и боль, вынужден повторить опасный подъем. Наутро местные жители оказывают ему первую помощь и немедленно начинают лечить не столько от культурного шока, сколько от «природного». Как видим, не только змеи «переползли» из одного романа в другой. В обоих произведениях белый человек «обезножил» при первом же соприкосновении с природой. (Не исключено, что искалеченные ноги героев обоих утопий – это признак осознанного обращения Хаксли к мифу об Эдипе. Как известно, Эдип еще в детстве сильно изуродовал стопы, случайно наступив на гвозди. В «Острове» миф об Эдипе выступает, как будет показано далее, в весьма экзотическом исполнении.)
В «Острове» Хаксли паланезийцы исповедуют религию, поставившую в центр поклонения именно человека, но человека, осознающего свое место во Вселенной. В паланезийских религиозных церемониях преобладает радость, а не страдание и вина, доминирующие в авторитарных культах. Ориенталистское влияние в «Острове», благодаря многочисленным упоминаниям восточных религиозно-философских учений, в тексте очевидно[115].
За 30 лет, разделявших «Дивный новый мир» и «Остров», писатель проделал длинный путь, в итоге приведший его к пониманию восточных учений. Известен и примерный список тех восточных или востоковедческих текстов, что оказали самое большое влияние на писателя[116]. Однако почему Хаксли вообще вступил на этот путь познания? В любом случае, не потому, что очередной раз вернулась «мода на Восток», побудив его прочитать священные тексты и попробовать медитации. В сознании Олдоса Хаксли, как и в представлениях его друзей Джеральда Херда и Кристофера Ишервуда, восточная точка зрения стала во многом определяющей еще в конце 1930-х гг. Поворот к Востоку осуществился в том числе и в результате перемены во взглядах некоторых знаменитых западных психологов, таких, как К. Г. Юнг, который, по существу, был первопроходцем на этом пути. За Юнгом последовали Эрих Фромм, Тимоти Лири, Ричард Алперт, Алан Уоттс и многие другие.