Ганнон открыл глаза и смотрел на проплывавшие над ним огни. Неприкасаемая периодически измеряла их пальцами, вытянув руку, словно настоящие звезды. «У меня есть приказ, — рассуждал юноша. — Приказ, который я должен выполнить, потому что служу Гамилькарам. Служу им потому, что служу Коулу, который может… Да ведь Коул вообще не тот, кем я его считал! — Ганнон встрепенулся: вся система рушилась, или же наоборот, все становилось куда отчетливей. — Коул еще сильнее и опаснее, чем я думал, а Боннар в его руках, да и Иннар тоже».
— Я защищаю тех, кто мне как семья, — наконец подобрал слова юноша.
— Есть у тебя? — Женщина удивилась и почесала ногтем шрам.
— А что тут такого? — огрызнулся Ганнон.
— Ничего, просто у вас нет свое племя для изгой, ты сказал. Не как тут.
— И все же они у меня есть.
— Тогда делай. Ради них делай.
— Делай что?
— Все что угодно. — Голос троглодитки прозвучал зловеще, впервые под стать ее пугающей внешности. Абсолютно черные глаза выражали стойкость, которую могла выковать только самая тяжелая, полная лишений и презрения, жизнь. — Если есть свои люди, которые хоть не кровь, но свои, делай все.
Прежде чем Ганнон успел ответить, их лодка качнулась, заставив его желудок перевернуться. В подземном море не было волн, и качка застала юношу врасплох. Он поднял взгляд на нусску, та замерла, держась одной рукой за борт, а палец второй руки прижимая к губам. Вода по обе стороны от судна посветлела: оранжевый свет позволял различить бледную плоть, скользившую под ними. Лодку повело вбок следом за левиафаном, неприкасаемая развернула ее и начала работать веслами против возникшего течения. Размеры чудовища поражали воображение: нусска уже успела вспотеть от гребли, а тело исполина все не кончалось.
Когда под судном промелькнул хвост, проводница не прекратила движения, напротив, она ускорилась, стремясь очутиться как можно дальше. Минуту спустя Ганнон понял, зачем нусска это делала: абсолютно белый – здесь казавшийся оранжевым – кит вынырнул из-под воды. Пока неприкасаемая разворачивала лодку, чтобы оказаться к чудищу носом, юноша завороженно рассматривал подземного титана: на массивной голове с костяным наростом было не видно глаз, зато от нее отходили тонкие широкие полосы усов-вибрисс, доходивших до трети длины исполина. На месте, где должна была располагаться шея, налился округлый, тяжеловесный зоб. Он темнел на светлом теле, но раз в несколько секунд пульсировал зловещим пурпурным светом.
На прощание кит окатил их струей воды, вместе с которой полетели ракушки и мелкая рыбешка. Рыбки бились о дно лодки, моллюски были искрошены: клейкие нити плоти соединяли осколки раковин. Запах напомнил юноше напиток Аторца, что он вез с собой. Грохот упавшего в воду тела несколько раз вернулся к ним эхом, отразившись от каменных сводов. Порожденная падением волна тряхнула лодку, но неприкасаемая уверенно провела судно навстречу и сквозь нее.
— Слишком большой, чтобы трогать мы. Не заметит. Нужно только убираться с путь, — сказала женщина после того, как снова вернула лодку в нужное течение.
— Да уж... — выдохнул Ганнон.
— А вот кто меньше он, но больше мы – идут за ним. Смотри в оба, если что — бей весло в нос, — весело закончила неприкасаемая.
***
По счастью, тварей, питающихся объедками кита, Ганнону и его проводнице не попалось, и остаток пути был благословенно скучным. Подплыв к стенам, они направились к арке, что отделяла циклопическую оранжевую пещеру подземного моря от примыкающих к ней меньших.
— На стенах оранжевый свет не растет, — заметил Ганнон. Здесь было хорошо видно, что светящийся гриб не подходил к воде ближе двадцати руббов.
— Да, поэтому так говорят: «до оранжевый свет», когда очень далеко или когда что-то хрен достанешь! — хохотнула нусска.
Они пришвартовались в месте, которое, судя по всему, было облюбовано нуссами-перевозчиками. Удобный закуток между сталагмитами позволял пришвартоваться и спрятать лодку. Соскочив на каменный пол, неприкасаемая отодвинула в сторону тяжелый плоский камень, под которым оказалась яма, служившая тайником. Посветив фонарем и скептически осмотрев содержимое, она положила туда несколько вещей из своей сумки и вернула камень на место. Отряхнув руки и недовольно проворчав что-то себе под нос, троглодитка махнула рукой своему спутнику, дав знак выдвигаться.
— Осторожно, здесь совсем другой земля, — предупредила она перед тем, как взобраться на уступ и проскользнуть в проход.
Они пробирались по пещерам, то и дело карабкаясь вверх, и с каждым подъемом Ганнон замечал, что порода вокруг них меняется. Гладкий и твердый камень превращался в сухой и шероховатый, земля действительно становилась другой. По мере того, как они продвигались, на стенах стали попадаться рисунки. Времени рассмотреть их не было, да и свет фонаря был довольно тусклым, но там явно было изображено кровопролитие. В конце этой своеобразной галереи чернело круглое отверстие, выходившее в соседнюю пещеру, будто круглое окошко.
