«На следующий день на рассвете, — писал Гёргени, — земля содрогнулась от взрывов. Сорок орудий в течение получаса беспрестанно вели огонь по позициям противника. Потом наступила тишина. В три ноль-ноль наша пехота поднялась в атаку. В течение дня мы ждали ответного налета советской артиллерии, но его не было…
Четыре часа ночи. Край неба со стороны фронта багрово-красный…
Батальоны 9-й дивизии благополучно миновали проходы в минных полях и заграждениях. У 7-го немецкого корпуса, нашего левого соседа, дела тоже шли неплохо. Значит, советские войска начали отход, но мы еще не знали, какие позиции, передовые или основные, сдали нам русские. А ведь от этого будет зависеть, встретятся наши части с частями прикрытия или с основными силами обороняющихся.
Прошло всего несколько часов с начала наступления. Командир 9-й дивизии считал, что советское командование лишь отвело свои войска из-под удара нашей артиллерии. Когда же наступающие части подошли к окопам русских, русские оживились, ведя огонь из хорошо укрепленных огневых точек. Темп нашего наступления значительно снизился. Наша пехота натолкнулась на минные поля противника. Саперы выдвинулись вперед для проделывания в них проходов и борьбы с вновь ожившими огневыми точками противника…
Факты показали, что командир 9-й дивизии не ошибся. Очень скоро поступило донесение, что русские контратаковали наступающие части в районе Прудок, отбросили их и даже выбили кое-где с исходных позиций…»[5]
Я не ставлю перед собой цель подробно проанализировать перипетии боя 28 июня 1942 года, в ходе которого советские войска, сдерживая наступление венгерских и немецких частей, с боями организованно отошли к Дону. Вообще тяжелые бои в районе Тима и Старого Оскола всем хорошо известны. Наши подразделения тоже прошли через Старый Оскол, но участия в боях уже не принимали. Идя днем и ночью в течение недели форсированным маршем, мы так и не дошли до берега реки, который наши офицеры называли не иначе, как обетованной землей. Может быть, это молочная река с кисельными берегами? Может быть, тот, кто попьет из нее воды, возродится вновь? Если бы не надо было так спешить, можно было полюбоваться чудесной природой этих мест. Где бы мы ни шли, повсюду — неоглядные пшеничные поля, цветущие подсолнухи, причем размеры этих полей трудно себе представить.
В детстве угодья церковного имения в Уймайоре казались мне огромными, хотя и по длине и по ширине они не превышали нескольких километров. Здесь же мы шли порой полдня и даже больше, и все по одному и тому же полю широкой, проложенной повозками, минометными упряжками, беспорядочными группами пехоты и артиллерии дорогой, а полю все не было видно ни конца ни края. Один-два батальона терялись на нем, как иголка в стоге сена. Солдаты, в большинстве своем бедные крестьяне или батраки, нет-нет да и срывали колосок пшеницы, растирали его в ладонях и долго взвешивали в руке зерна. Некоторые клали зерна в рот и, задумавшись о чем-то, с хрустом разгрызали их.
Стояла невыносимая жара, градусов под сорок в тени. Правда, тени нигде не было. Многокилометровой колонной тянулись вперемежку саперы и пехота, несколько противотанковых пушек на конной тяге, дымящие полевые кухни. Несмотря на жару и усталость, настроение наше было приподнятым, так как шли мы, не встречая никакого сопротивления, без единого выстрела и не видели ни одного советского солдата. Наш марш был похож на необычайно мирную картину, и если бы не военная форма, то эту массу людей, повозок, лошадей можно было принять за толпу крестьян, спешащих на ярмарку.
