Посланные для их розыска группы находили отпечатки чужих сапог, иногда окурки длинных русских папирос. Все это они приносили в штаб, чтобы доказать, что побывали на месте нахождения венгерских разведчиков, которых русские попросту уничтожили или захватили в плен.
Эти действия советских солдат против венгерских частей проводились в разведывательных целях, а захваченные венгерские солдаты становились «языками», которые давали соответствующую информацию о нашей обороне и ее оснащении. И пока продолжалась такая разведка, советские войска серьезных боевых операций не проводили.
В начале августа боевые действия заметно оживились. До сих пор самым страшным оружием для нас была советская артиллерия с ее поразительной точностью, а здесь, на берегу Дона, мы познакомились с еще более мощным орудием войны — с «катюшей». Вот уже несколько недель мы систематически вели инженерные работы перед передним краем. Временами устанавливали мины, временами под покровом ночи оборудовали выдвинутые вперед пулеметные гнезда. И на рассвете, смертельно уставшие, возвращались в свое расположение, находившееся непосредственно за передовой, в лесу.
По-прежнему было жарко, дожди выпадали редко, и поэтому погода не причиняла нам неприятностей. Снабжали нас в ту пору довольно регулярно: голодать не приходилось. Днем мы отдыхали, набираясь сил, а ночью работали. Это были бесконечно долгие тоскливые дни, когда всем было не до сна; все чаще возникали разговоры о возвращении домой, о возможной замене. Перед отправкой из Венгрии офицеры уверяли нас, что мы едем не на фронт, а на оккупированную территорию для несения комендантской службы. Но все их обещания оказались пустой болтовней, потому что мы сразу же попали прямо на передовую. Теперь они кормят нас новыми обещаниями, будто через три месяца фронтовые части будут заменены и возвращены на родину, а на их место прибудут новые. По нашим расчетам, эти три месяца кончались в конце июля. Чем ближе подходил этот срок, тем чаще солдаты говорили о возвращении домой, но говорили об этом только мы, солдаты, а офицеры даже не вспоминали. Правда, среди наших офицеров многие действительно уехали домой. Одни по болезни, другие — из-за «контузии», в общем — в зависимости от того, у кого какое знакомство было в санчасти.
Плохие вести шли к нам и из тыла. Всюду говорили о том, что партизаны нападают на гитлеровские транспорты, подрывают и пускают под откос железнодорожные воинские эшелоны, что по ночам не рекомендуется появляться на дорогах мелкими подразделениями.
Однажды к нам пришел старшина нашей роты, мы забрались с ним в палатку и разговорились. Старшина вытащил из полевой сумки бутылку абрикосовой палинки и угостил всех нас. Хотя понемногу, но досталось каждому: ведь во взводе осталась только половина личного состава. Старшина сказал, что принес то, что нам полагалось получать как паек, вернее говоря, только его часть, а что же касается посылок, которые приходили из Венгрии от населения и отдельных общественных организаций, то они хотя и предназначались солдатам, но попадали, как правило, штабным офицерам.
Когда мы намекнули старшине о замене, он только махнул рукой:
— Ничего из этого не выйдет, не надейтесь и не ждите!
— Нам бы только с фронта в тыл попасть, немного передохнуть, и то хорошо, — сказал кто-то из нас, на что старшина горестно заметил:
— Что вам делать в тылу? Воевать против женщин и детей? Это дело не для саперов! В лесу, конечно, есть партизаны, которые нет-нет да и совершают смелые вылазки. Но они беспокоят в основном гитлеровцев. На венгров же до сих пор они почти не нападали, щадят нас. Среди немцев находятся умники, которые в ответ на это организуют «боевые походы» против сельского населения, женщин, детей и стариков, потому что не смеют напасть на партизан. В июле в районе населенных пунктов Тим и Старый Оскол и прилегающих деревень немцы выловили нескольких советских солдат и объявили их партизанами, а за это расстреляли более двухсот мирных жителей, среди которых были и женщины. Это, по-вашему, война? Нет, это не война! Так что лучше делайте проволочные заграждения!
Приятно было поговорить со старшиной, но настроение у нас от этого не улучшилось. Большинство солдат нашего взвода были крестьянами из Задунайского края, и тоска по родине у них была настолько сильной, что они ходили мрачнее тучи. Командование заметило упадническое настроение солдат и попыталось поднять у них боевой дух. Нам роздали иконы, молитвенники, стали чаще устраивать полевые богослужения, во время которых священники предсказывали нам скорую победу. Но все было напрасным.
